Книга Рябиновый берег, страница 98 – Элеонора Гильм

Нютка все сидела, сжимала в пальцах нож, что оказался бесполезным, и мечтала оказаться с Петром в избе, да чтобы не было никого. Спас ведь ее, опять спас…

Кипела сеча – она и не видала такого: и страшно, и красиво сразу. Зарылась в меха да выглядывала – лишь бы не случилось худого. Но казаки были сильнее и ловчее. Всяк рубился, догонял татя, кричал или вытирал пот со лба. Один Волешка замер у ворот – то ли исполнял приказ, то ли боялся поднять саблю на бывших своих товарищей.

Нютка вдруг повернула голову, увидала, что один из татей, крепкий, в толстом тулупе, втянул голову, побежал вдоль тына – и кто бы углядел его.

— Бежит! – завопила, указывая перстом. – Бежит! – повторила еще громче, аж хрипнула в конце.

Только казакам было не до нее. Поглядела на нож – ужели и Нютка сгодится? Встать как полагается… Она выпрямила спину, руку держать свободно и – резко, одним ударом!.. Все, как учил Илюха, сделала. Не помогло – ножик клюнул бревенчатую стену и упал в снег.

Крепыш в тулупе поглядел на нее – рожа корявая, будто семь грехов на ней отпечатались. Перекрестился торопливо, такой – да к Господу обращается! И припустил еще резвее.

Эх, Нютка-неумеха. Нет от нее толку, одна маета да слезы… Кто-то заскулил рядом, обрывая дурацкие ее мысли. Сначала решила, псы, их в пылу схватки задавили иль подстрелили. А потом поняла – баба скулит.

Верно, Домна, обхватив темную Дюкову голову, сидела на снегу и выла. Потом, видно, совсем ополоумев, принялась заправлять петли обратно в живот, раскроенный, страшный, а кишки все выскальзывали. Ничего хуже в жизни своей Нютка не видела.

Она сбросила морок, подбежала к Домне, потянула ее за вóрот со всей дурью, какая в ней была. А та и не думала сопротивляться, пошла покорно, как ребенок за взрослым.

— Заправить надобно, – сказала Домна перед воротами. – Дюшеньке неудобно.

Сусанна вдруг вспомнила ее шуточку: «Свернутся кишочки», поежилась и поблагодарила Господа, что не защитники Рябинова острожка красят своею кровью снег у ворот.

* * *

Сказывала ли матушка, что такое любовь? Вроде бы молчала о том.

Любить надобно Бога, родителей, всякого ближнего и далекого. Добротой делиться – и рубахой своей.

А чего с ней, Нюткой, творится? Ужели то любовь? В груди горит, во рту сохнет, всякое движение или мысль содержит неблагозвучное: «Петр Страхолюд».

«Может, иное? Злое, блудное, сводящее с пути истинного? Как отличить-то, матушка? Ни тебя, ни отца Евода, ни единой мудрой души, с коей поговорить можно».

Долго она сидела, ждала Петра. Уже потухли красные всполохи заката, уже истомилась постная похлебка, уже затащили обратно сани с рухлядью, уже напились Егорка Рыло и Пахом – здесь слышала их голоса. А он все не являлся.

Петр пришел после заката. Тяжело сел на лавку, силы его оставили.

— Сказал бы… Отчего скрыли? Я как… Я ведь думала, а ты… – Нютка лишилась дара говорить связные речи. Только сыпала какие-то обрывки, моргала, лишь бы не вылить слезы, и суетилась вокруг защитника своего и острогова.

Сусанна не видала, чтобы Дюк успел зацепить Петра саблей иль ножом. Но, видно, другие разбойники оказались более везучими: на шее, прямо напротив старого шрама, на левой руке от локтя к ладони тянулись кровавые раны.

— Царапины, – отмахнулся Страхолюд.