Книга Рябиновый берег, страница 99 – Элеонора Гильм

Да разве остановишь ту, что полна тревогой и благодарностью? Рубаху с него сняла, будто когда-то раздевала мужиков. О-ох! Он и не противился – поднял руки, как мальчик, что повинуется матушке, прикрыл глаза. Устал Петр, устал…

Промыть холодной водицей, отваром – его взяла у старого Оглобли («Прости, матушка, что знать не хотела твои снадобья»). Промыть слезой чистой – заживут раны, словно их и не было.

Петр, казалось, заснул, привалившись к стене. Дыхание его стало глубоким и мерным, глаза не открывались, лоб разгладился, словно ушли с него все заботы. Видно стало, как молод – не матерый казак, но скоро им станет. «Ежели доживет», – мелькнула дума в голове Нюткиной, и, повинуясь неодолимому желанию, приникла к его обнаженной груди, прижалась щекой к коже, поросшей светлым волосом. Ужели то любовь? Запах железа и сражения, крови и мерзлой земли – а ей милее всего…

— Братец?

Ромаха остановился на пороге избы. Окровавленные рукава, черные разводы по щекам, красные глаза – тяжело дался этот день. «Держись, казак, атаманом будешь», – вспомнила она любимое казачье.

— Пойду я.

Отвел Ромаха глаза, не желая глядеть, как прижимается она к старшему братцу, как счастливы оба назло всем тяготам.

И этому не переспорить – Нютка будто обрела сегодня неведомый доселе дар заботиться о храбрецах.

— Тулуп-ка сними. Да раны покажи. И не спорь со мною. – Она почти коснулась пальцем губ его, чтобы остановить ненужные речи.

Ромаха покорно снимал тулуп, краснел, когда пришлось задрать порты – ниже колена оказалась кровавая вмятина, – терпел прикосновения, стиснув зубы, и, лишь когда косы ее случайно коснулись его руки, застонал.

Этой ночью младший братец остался в избе. Нютка положила его на Петрову лежанку, теплую, у печи, а Страхолюда увела на ту, где спала когда-то одна. Пусть будет тесно. После пережитого и выстраданного каждое прикосновение тела его, что нагрелось от сна крепкого, – сласть.

После короткой, но памятной осады время помчалось, будто испуганный жеребец. Седмицы мелькали одна за другой. Осталось в памяти, как Афоня Колодник перед всем людом стеганул плетью Домну со словами: «Покажу тебе, как по разбойникам кручиниться!»

Петр Страхолюд, Афоня Колодник и Ромаха вместе с проезжавшим обозом тюменских казаков и торговых людей отправились в Верхотурье. Везли они мягкую рухлядь, ее следовало доставить в казну. А еще – отписку десятника Трофима, где сказывалось о сражении, о Петровой смелости.

Не было их ден десять. Сусанна успела соскучиться: изба казалась пустой и темной, Богдашкины песни и разговоры отчего-то раздражали, а Домна стала тенью себя прежней: ушел огонек, румянец на щеках да задор.

— А ежели не простит меня? – вновь и вновь говорила она, ждала от Нютки заверений в обратном. Будто та могла что-то знать о мужской милости да немилости.

После крика на весь острожек Афоня выгнал Домну: вытащил наружу два сундука, полных ее добра, мешок зерна и копченого осетра – видно, чтобы не оголодала. Боле ей не сказал ни слова, хоть Домна ходила вокруг избы и ревела, как раненая медведица.

Приютил ее сердобольный Богдашка: упросил отца своего, старого Оглоблю, выделить бабе угол.

— Ты же простила меня, да? – вновь спрашивала Домна глупое.

Голову она потеряла, что ль, тогда, рыдая над порубленным разбойником? Нютка кивала, а сама думала: простила иль забыла, кто ж ведает. Уж точно не она, глупая девка.