Онлайн книга «Ведьмины тропы»
|
Да ей идти не к воротам. Шаг, другой. Холодно, чуяла, студено, точно не летняя ночь. Да только в ней полыхал такой жар, что босые ноги не чуяли росы. Су-сан-на. Фео-до-руш-ка. Камни острые, режут ноги. Она кралась черной кошкой по обители, вновь и вновь называла дочек. Су-сан-на. Над головой шорох. Вздрогнула. Нетопырь пролетел над нею – то ли душа вора, то ли мышь, что стащила кулич. Или помощница беглянки? Что за чушь в голову лезет? Фео-до-руш-ка. Как же дойти? Богородица, смилуйся надо мною, ты ведь сына своего любила. Лишь возле ворот и в оконце храма огни. Кельи трудниц – вон они, за левым плечом. Немного осталось. Везде тьма, и луны нет, и звезды только над лесом мигают. Тучи, видно, застят небо. И жизнь ее застили. Су-сан-на. Надобна ли такая черница Господу? К нему нужно приходить сердцем своим, разумом, а не из-под пытки, не по желанью чужому, злобному. Не со слезами. Фео-до-руш-ка. Как отыскать лаз тот?.. Где ж он? Аксинья упала на колени и ползла вдоль тына, и скребла ногтями землю и дерево. Увидели черницы, засыпали путь к спасению? Сте-пан. О нем и думать боялась. Сам собою на ум пришел. Руки вдруг нащупали пустоту, глаза, привыкшие к темноте, углядели ямину под тыном, прикрытую травой и ветками. Ужели то самое? Полезла, не проверяя, не думая, не боясь. Чего ей беглой да перед постригом бояться? И когда уже была головой, грудью и руками за пределами обители, что-то коснулось ее пятки. Чудом не завизжала, проглотила окаянный крик. * * * К обители подходили тихо, даже лошади ступали мягче – или то казалось Степану. Он весь – от растрепанной головы под старым колпаком до деревянной руки – устремлен был туда, за высокий тын, за колокольный звон, за ладан и песнопения. Феодорушка уж и забыла про мать. Рыжую девку родительницей считает. Он всякий час мается, ровно когда десницы лишился. Забудется и тут же ноет, тянет тоскою-болью: нет ее, нет… Отчего тянул, чего ждал, глупец, оставшийся один посреди окаянного мира? Видно, бормотал вслух, отец Евод сказал: «Христос всегда с нами». Хватит скулить и маяться, надобно действовать. — Хмур, все как решили! И верный казак кивнул, не говоря лишнего. — Стой! – Во мглистой тишине крик показался громким. Хмур натянул поводья, вороной жеребец остановился и притопнул правым копытом: мол, что за маета. Служилый, мужик средних лет, в шапке, отороченной лисой, махнул: «Спешивайтесь». Хмур соскочил, помог еловскому батюшке спуститься. Тот кряхтел, зацепился за седло одеянием длинным и показал всем крестьянские штопаные порты. Служилые загоготали, но негромко: срамно глумиться над священником. Однако ж отец Евод завел степенную беседу: — Как дела, православные? Небось опять моровая хворь в обители? Чего ж тут делаете-то? Служилые отвечали неохотно, потом один из них, молодой, голосистый, выкрикнул: — Бабенку какую украсть хотят из обители, а мы воров тех ловим. Смех и грех. — Язык без костей, – хмыкали товарищи. Степан показал им государеву грамотку. Служилые морщили лоб, мало что из нее поняли, но почтения в их голосах прибавилось. Отца Евода служилый в лисьей шапке согласился пустить в монастырь, только велел ждать до утра. Мол, не подобает ночами шастать по женской обители. Служилые тут же зацепились да принялись шутить о срамном: как бабы без мужиков живут да про беглую черницу, что будто бы ходит здесь и воет страшно. Отец Евод клевал носом и скоро уснул, закрывшись чьим-то кафтаном, Хмур поддакивал и хохотал вместе со всеми, и сейчас бы никто не вспомнил про его прозвание. Ковш со сбитнем ходил по кругу, и каждый отпивал глоток. |