Книга Ведьмины тропы, страница 130 – Элеонора Гильм

* * *

— Да чего ж ты за мной пошла? Ой, испугалась я, думала, сердце разорвется.

Аксинья гладила остроносую морду, грела озябшие руки в теплой бархатной шерсти. Сука матушки Анастасии пошла вслед за ней, через лаз на свободу.

— А тебе от кого бежать, зверица? – продолжала дурацкий разговор Аксинья.

Ушел куда-то страх, дрожь: «Ужели догонят, вернут», она тихо шла по сырой опавшей листве, травам, напоенным ночной влагой, и сука шла вослед. Ее брюхо висело низко, и в том брюхе сидели щенки.

Ни звезды, ни светлячков, ни единого проблеска.

Аксинья спотыкалась, пару раз падала, ударилась грудью так, что дышать не могла, но продолжала идти все дальше и дальше от обители. Ночной лес ее не страшил: знала про зверей, что могут отведать человечьей плоти, про овраги и лихих людей, но страшней всего остаться там, в обители, и потерять косы.

Собака шла рядом, а потом ткнулась мокрым носом в ладонь и скрылась в зарослях, оставив Аксинью посреди тьмы.

Брела дальше, бормотала что-то защитное, и молитвы, и заговоры. В теле совсем не осталось сил: в подземелье сыром растеряла.

Шагнула куда-то, оказалось в пустоту, и пошатнулась. Покатилась с горки. Замерла.

* * *

Холодная роса капала с веток, да прямо за шиворот. Будто не лето, а осенняя неурядь. Лошадей привязали к деревьям, попросили помощи у лесного хозяина: лишь бы волки не съели.

Степан, Илюха и Ванька Сырой обходили монастырскую стену, лезли через кусты и буреломы. Нарочно взял самых молодых: в них и прыти больше и ярости. Кто ж знает, на что придется идти.

Ванька повторял вновь и вновь: «Знаю, где что в обители», рвался идти вперед.

— Ежели помнит дорогу, надобно сходить, – сказал Илюха. Ох не терпелось ему поглядеть, что за стенами обители.

— Идите, – кивнул Степан.

Стараясь издавать меньше шума, они крались вдоль тына, и кусты задевали их своими ветками, и звезды, наконец показавшиеся из-за туч, освещали им дорогу.

Отец Евод стоял у ворот. За пазухой две грамотки лежат: одну сам привез, чудная, от отца Леонтия получена. Вторая – Степанова, с именем великого государя Михаила Федоровича. Ужели пред такой не склонят черницы свои головы?

Занимался рябиновый рассвет. Сквозь сизые тучи на востоке заалело солнце, и светлое воспарило в душе. И есть будущность, и надежда твоя не потеряна^[105].

Не спас сестрицу – выручит неспокойную знахарку. Отец Евод хранил в себе те окаянные дни, ни единому человеку за много лет не сказывал, а тут засвербело. Надобно покаяться да исповедаться.

— Батюшка…

Черница исполинского роста открыла ворота, склонилась пред отцом Еводом. Он вспомнил о племени рефаимов^[106], что высотой и силой превосходили всех. Не того ли племени сия черница?

Обитель казалась небогатой, малолюдной, но крепкой: золоченые луковки, высокий тын, амбары да сушильни. В келье игуменьи чисто, опрятно, точно как и должно быть. Иконы хорошего, тонкого письма, ризы серебряные да с жемчугом.

— Рада видеть тебя. – Матушка приветствовала его, точно долгожданного гостя.

Отец Евод удивился молодости ее и стати, вспомнил тихие рассказы отца Леонтия и выдохнул (никуда мирское, человечье не деть):

— Вот оно что.

— С чем пришел, отец…

— Евод, – подсказал он и испросил разрешения сесть.

Матушка Анастасия тоже села за стол, огромный, хорошей работы. Не игуменье такой – государеву боярину в покои. Она устала ждать, а настаивать, видно, не имела желания. И, нарочно забыв о госте, склонилась над толстой книгой – красные буквицы, рисунки яркие, чьей-то умелой рукой писана. Алый рот чуть приоткрылся. И черному одеянию не скрыть правды.