Книга Ведьмины тропы, страница 87 – Элеонора Гильм

Отец не молвил о том ни слова, не проронил ни слезы во вчерашнем разговоре, но хоромы в Сольвычегодске были погружены в скорбь: попрыгун Максимка, младший сын хозяина, упал с крыши. Что он там делал, озорник и затейник: то ли гнездо разорял, то ли возомнил себя птицей, то ли поспорил с кем-то из двоюродных братцев? Неведомо.

Упал он плашмя и не смог встать. С той поры прошло немало дней, и всякий из них отнимал надежду.

— Молись за братца, молись. И все твои пусть молятся, – попросила мачеха, словно признавая тем Аксинью, ее дочек и родственные связи мужниного вымеска с семейством Строгановых.

Марья Михайловна отвела его к больному братцу. Тот обнимал Степана слабыми руками, радовался привезенным из Москвы потешкам – зайцу да медведям, что плясали и размахивали лапами, улыбался сквозь боль и страх, рассказывал про жеребца, батюшкин подарок. Но, вернувшись на постоялый двор, Степан долго сидел, уставившись в стену. Он бы рад пролить слезы, да где ж их взять?

* * *

Степан уехал ранним утром, оставив отцу краткое послание: «Прощай, батюшка, сын твой скудоумный кланяется… Не поминай лихом. Хоромы оставлю, дела передам, а то, что скоплено мною, не трогай, Господом прошу».

Купив снедь и овса для лошадей у сонного лавочника, он оставил Сольвычегодск. С ним поехал верный Хмур, что не пожелал перейти на сытную службу к Максиму Яковлевичу, друг юности Михейка и еще шестеро казачков. Остальные усомнились в нем, туда им и дорога.

Голова легкая-легкая, точно одуванчик. Пальцы тонкие, прозрачные, пол плывет под ногами лодкой вертлявой по Усолке…

Аксинья разлепила глаза и усомнилась: жива ли. Но пред ней не было ангелов и райских кущ. О чем она? Ей после смерти в геенну огненну.

Но вокруг – та же сырая клетушка, вкопанная в землю. И на полу, кое-где укрытом волглыми стеблями овса, размотаны клубки, и колтуны шерстяные валяются в небрежении.

Она доползла до двери, увидела иссохший хлеб, воду, что-то бурое в миске. Отпила водицы, чуть погодя сгрызла хлеб и стала ждать.

Дурные мысли прогоняла, держала пред глазами лики святых и лица дочек своих. Молилась, просила о заступничестве и представляла Сусанну да Феодорушку здоровыми и веселыми.

Прошла ночь, день и еще одна ночь. За тонкими стенами люди хранили молчание – или куда-то исчезли. Знахарка пыталась понять, изыскать причину («Оставили скит? Померли?»), но голова звенела от голода.

Она толкнула дверь, та стукнула возмущенно и не поддалась. Толкнула вновь, подтащила лавку – откуда только силы взяла? – навалилась на нее всем тощим телом. Раз, другой, третий – и вышла на свет Божий.

Первое, что увидела она, повергло в страх и трепет, но, преодолев себя, пошла дальше, обходя мертвецов в черных рясах, белых портах, сарафанах и рубищах.

* * *

На Новоспасскую обитель близ деревушки Пустоболотово, обиталище смирения и благости, обрушилась моровая язва. Выжившие сестры устроили в бане, вернее, в передней ее горнице, лекарню. Составили лавки, обернули их дерюгой, по стенам развешали пучки трав, жгли ладан. Он не мог справиться с густым смрадом, что стоял над скитом: заболевшие исторгали из себя нечистоты, и съеденное тут не шло на пользу. И бились в судорогах, и стонали, и от слабости падали прямо на землю.