Онлайн книга «Ведьмины тропы»
|
— А я домой хочу, – продолжала разговор Нютка. – К сестрице младшей, знаешь, какая она забавная? Щеки надует, ровно как ты, сидит за рукоделием. К Неждану – и его бы, стервеца, обняла крепко. К матушке… – Нютка всхлипнула. Как только начинала думать о родных, слезы подступали к глазам. Улита не подняла головы, но Нютка точно знала: она слышит, все понимает, сочувствует, только сказать ничего не может. — И письмецо слала в Соль Камскую. Зря, что ль, матушка писать выучила? Ответа все не дождусь. А ты грамоту разумеешь? Коклюшки на мгновение дрогнули в руках сестрицы, и Нютка довольно прошуршала (ах, как сложно сдерживать голос и движения): — Я тебя учить буду. Бумагу и чернила раздобуду и научу. Не все ж тебе кружева плести. Нютка и сама не могла сказать, отчего так привязалась к Улите. Почти каждый день, вечером иль утром, выполнив теткины наказы и умудрившись не получить новых, она проскальзывала в светлую горницу и любовалась на белые волны, и заводила разговоры, и чуяла сердцем, что мила сестрице. А еще ей казалось иногда, что она разговаривает с чудным существом – навроде редкой рыбки или зверушки. И приручает ее к себе, и обращает странность в прелесть. * * * Наивная, откуда ж в огромном хозяйстве тетки Василисы взять перо да чернила? Это не отцов дом, где все можно – только руку протяни. — Аз, – она чертила углем на деревянной плашке, выпросила у мужичка-плотника. – И еще один аз, и еще. Гляди, я[71], – показывала на себя. — Алый, – кивала на край сарафана сестрицы. — Аршин, – мерила Нютка шагами просторную горницу, не будучи, впрочем, уверена, что есть в ней шестнадцать вершков. Улита плела кружево, но взгляд на каракули порой скашивала, и Нютка продолжала с удвоенной радостью, не забывая заглушать голос. — Аз – как крыша избы, как ангел… Отец Евод сказывал, что в нем пять ран Христовых. Нютка подняла плашку с черными буквами, полюбовалась на творение рук своих и вспомнила: «Аз – Аксинья, матушкино имя». Но о том говорить сестрице не стала. — Ты, Улита, здесь угольком напиши буковку, такие же домики с острой крышей. Я, ежели получится, завтра прибегу, новую нарисую. И когда Нютка, убежав из стряпущей посреди мытья горшков, ввалилась в покои сестрицыны, увидала, что домиками изрисована не только плашка, но и пол под тканой дорожкой. Нютка вырисовывала и пузатых «буки», и «веди», и журавля – «глаголь», и домик – «добро». А на «хере»[72] тетка Василиса запретила баловство. Мол, девкам грамота не надобна. * * * В солекамских хоромах Степана ждали разор и суматоха: отцовы люди его опередили. Грамотки, писцовые книги выпотрошили, из горниц повытаскивали добро. Еремеевна кудахтала и пыталась навести порядок, ревела. По всем углам валялись тряпки да судна, все разворошили, перевернули, точно думали, что у Степана злато да каменья во всяком углу лежат. Договорился добром с отцовыми казаками: дают седмицу на сборы да дела. Он же их поит-кормит, в тепле и неге держит, соболей для личных дел дает. Время ему надобно позарез: выяснить, что с Аксиньей, все собрать, увезти пожитки и слуг на заимку… Степан метался, точно загнанный зверь, пытался быть сразу в трех местах. И первые помощники ему – верный Хмур и Еремеевна. Однако ж посреди сумятицы было дело важнее некуда. |