Книга Счастье со вкусом полыни, страница 106 – Элеонора Гильм

Холодное, мокрое облегчение накрыло его голову. Ефим пришел в себя. Зыбкое радостное мгновение не помнил, где он и что он. Оглядев темную клетушку, зарычал, словно пес, над коим издеваются. Палач окатил его водой из кадушки и стоял теперь над ним, скрестив ручонки, ждал новых приказов.

— Говори, Ефим Клещи, что сделал с мужем сестры своей? Топором Антона зарубил? Сказывай! Тебе все одно – не жить. – Целовальник, крупный, толстый мужик с лысой головой и пегой бороденкой, сидел на лавке. Морда его была до омерзения довольной. – Ты еще и одной пытки огнем не пережил… По делу о татьбе могу пытать тебя трижды – аж шуба завернется, – захохотал он.

Палач хихикнул визгливо, поддерживая шутку целовальника, только в глазах веселья не сыскать. Ефим, пытаясь отвлечься от яростной, сокрушительной боли, что разгорелась опять, подумал: палач Герка здесь ненадолго. Знавал он таких, слабых, хилых не плотью – духом, что рыдали, убивши кого-то, жалели, мучились… Обычно в бою их убивали. Не чужие, так свои.

— Подлей водички-то, – попросил Ефим тихонько.

Палач плеснул из кадки, но окрик целовальника заставил его вздрогнуть и пролить драгоценные капли мимо, на земляной пол.

— Совсем рехнулся! Герка, ты еще раны его перевяжи да возьми домой… Ты чего? Уйди с глаз моих!

Палач поклонился, стянул кожаный нагрудник, неловко пятясь, вышел из темного мрачного закутка, что в Солекамском остроге служил пыточной. Целовальник скривился: «Палачишка хилый», стянул со своих широких плеч кафтан доброго мышино-серого сукна и пристроил нагрудник на свои внушительные телеса.

— Какая честь тебе, Ефим Клещи… Замарать руки не боюсь. Чуешь, почему?

Он подошел к татю так близко, что Ефим учуял запах пота и кислую вонь изо рта. Увидел чирей под самым носом и клочки волос на ушах.

— Помню я нашу встречу, помню. Знаешь, сколько я тогда шел до города? Полночи. Заплутал, не туда пошел, вернулся… Аж душа замерзла. Бог вывел, как говорится.

— И меня выведет, – разлепил Фимка губы.

Знал, что немного осталось ему прожить на белом свете. Да не жалел ни о чем.

* * *

За последними волнениями Аксинья забыла про недомогания, утренняя тошнота ушла без следа. Дитя словно почуяло там, в утробе, что участь его решилась, что мать приняла этот нежданный дар, приняла, тревожась и ожидая слов Хозяина.

— Ты посиди, угомонись, – увещевала заботливая Еремеевна, подсовывала ей смачные куски рыбы, берегла, как могла.

Аксинья следовала ее советам. Отдавала должное послеобеденному сну, залеживаясь порой дольше обычного. Вместе с Нюткой готовила приданое. В две руки мастерили налавочники, завеси, вышивали утирки с таким рвением, словно дочке через пару месяцев замуж выходить. Нютка больше не говорила про жениха, терпеливо склонялась над шитьем, запевала детские песенки. Аксинья молилась: пусть синеглазая дочь не скоро покинет отцов дом.

— Матушка, слуги говорили. Я случайно услыхала.

— О чем? – Аксинья невольно скосила взгляд на живот. Еще плоский, укрытый просторным сарафаном и шушуном, он таил в себе то ли надежду, то ли угрозу. А ежели дочка поймет?

— Фимка в остроге. Он наглый, злой, никогда не нравился мне. Только Анну Рыжую жалко, без мужа останется… Отец поможет Фимке, да?

Ах, наивная дочка! Еще верит, что есть сила, способная все решить, принести покой и довольство. А сама Аксинья далеко ль ушла от нее?