Онлайн книга «Счастье со вкусом полыни»
|
Ворча и скрипя, как старик, он встал куда позже положенного. Малой принес лохань с теплой водой, Степан озлился: — Что я, баба? Шустрый мальчонка тут же притащил ледяную воду. Степан долго умывался, довольно фыркал, предвкушал долгий день. Слуга принес миску гороховой каши и белого хлеба, но он пожертвовал утренней трапезой и сразу направился в амбары. Иван Ямской уже ждал. Казачки` развязывали тюки, пропускали через пальцы лис огневок и чернобурок, песцов и богатых соболей, проверяли каждый тюк с зерном, пересчитывали кожи, кувшины с медом, тюки с воском. — С какой тщательностью… Иль вора во мне разумеешь? Иван отвечал спокойно, не возвышая голоса: — Батюшка твой велел. Что возразить? Вопреки их с Голубой рвению, не собирался отец в месяц студень[87] отправлять их в Москву, на подмогу да с поручениями. Ляшеский царевич пошел кружным путем, через Волынь, грабил города и села, точно не на престол взойти хотел – озлобить народ русский. Иван Ямской предупредил, что и Максим Яковлевич не знает пока, надобно ли ехать в Москву с обозами, ждет известий. Потому Степану надлежит вернуться в Соль Камскую и быть настороже. Иван почесал длинную бороду: — И Голубе скажи… — А что ж сам не скажешь? — Пять рублей[88] должен той бабе отдать. И то милостиво! — Не губил он детей, навет и клевета. – Степан разгорячился, хотя вовсе не собирался показывать чувств перед Ямским. – Кто ж удумал такое? Иван Ямской долго глядел на него, чесал бороду, решая, видно, отвечать иль нет. — А ты сам посуди, кому сие выгодно. Всем. И никому. * * * Аксинья днями перебирала в голове своей вопросы, что задавал дьяк, – и свои ответы. По всему выходило одно: исчезновение Тошки Федотова связали с Ефимом Клещи, его ближним родичем. Она упросила Хмура выяснить, не взят ли под стражу человек из ямщицкого селения Глухово. Безо всякого удивления услышала на следующий день: сидит в остроге, подозревается в злодеянии. Больше ничего Хмур выяснить не мог. Аксинья пыталась угомонить тревожное сердце, увещевала себя: Степан и Голуба вытащат из беды рыжего охальника. Да только не было в ней уверенности. Да и сколько еще пробудут они в Орел-городке? Допросы огнем, при мысли о которых она покрывалась потом, могли обратить Ефима, резкого, смелого, в слабое существо. Изувеченные, израненные, сгнившие, что молили о смерти, – из острога часто выпускала лишь смерть. Заговорит Фимка – с волей прощаться… Она обнимала и ласкала дочь, проводила с Игнашкой много времени, пытаясь впихнуть в его голову вереницы простых слов, вела долгие беседы с Еремеевной и Дуней. И боялась одиночества. * * * — Ты надеяться-то брось… Никто на помощь тебе не придет. Губной целовальник глядел на Ефима с бешенством, точно тот насильничал над его женой или погубил сына. Злой мужичонка. Ефим попытался улыбнуться, но губы сводило судорогой. Здесь не до улыбок. — Ишь, весело ему! Ноги мне целовать надобно, слезно молить… Герка, добавь ему! Ефим видел, как палач, тощий негораздок, поджег смоляной факел, точно имел дело с дровами, поднес к голой его груди, почувствовал, как запахло горелым мясом и волосом, увидел, как в глазах палача мелькнуло сочувствие, успел подивиться нежданному свойству палачьей натуры еще до того, как пришла огненная, яростная боль и в глазах потемнело. |