Онлайн книга «Счастье со вкусом полыни»
|
— Все ладно у Онисима? У тебя молока вдоволь? – нарушила тишину Аксинья. Нютка, отодвинувши занавесь на оконце, разглядывала прохожих, обернулась, поглядела просительно на Лукерью. — Спасибо, все ладно. А ты что-то пополнела? – продолжила разговор молодуха. — Годы идут, с чего ж мне стройнеть? – отшутилась Аксинья, но по спине пробежал холодок. Как рассказать всем обитателям большого дома о ребенке? Куда спрятаться? Где забиться? Разговор иссяк сам собой. Аксинье лишь оставалось сожалеть о тех днях, когда юная Лукаша бежала к ней за советом, считала своим другом. Забыла, как в омут уронила, и знакомство с Голубой в знахаркиной избе, и помощь, и разговоры по душам… * * * — Христа ради подай! — Пода-а-ай копеечку, – тянула молодая безногая баба. Грязные, увечные, сирые, они сидели, стояли, лежали на паперти, словно не ощущая холода. Аксинья, Лукерья и Нютка опускали монетки в их руки. Обмороженные, скрюченные, они тянулись за милостыней. — Подай, Христа ради. — Ы-ы-ы, – мычал увечный. — Пода-а-ай, – сливались воедино крики и шепоты. — Прими Христа ради, – повторяла Аксинья, и Лукерья с Нюткой шли впереди нее, опуская чешуйку[82] в каждую руку иль кидали в шапку, щедро сгибая спину, если просящий не мог поднять руки. В детстве Аксинья с недоумением глядела на Божьих людей. В семье заведено было по большим праздникам подавать полушку, кормить сирых, но не было в ней той истинной жалости, боли в сердце, а скорее любопытство, смешанное со страхом… Сейчас видела тот же страх на лице своей дочки, когда та осторожно бросала чешуйки в протянутые руки и шла все быстрее. Один из увечных подцепил Нюткин летник своей корявой, изъеденной язвами рукой, дочка выдернула одежку, чуть не вскрикнула. Аксинья подошла, улыбнулась, сказала пару ласковых слов: в том и нуждался увечный, а Нютка всю обратную дорогу тряслась, словно с ней случилось невесть что. Аксинья велела Еремеевне до Дмитриевской субботы[83] накрывать добрые столы для всякого, заглянувшего в Степанов дом. * * * Три свечи горели в кованом шандале, за окном вновь шел снег, помня о Светлом Празднике Покрова, но в покоях Степана, как всегда, было тепло. — Ляхи со своим королевичем, отец, недоимки, воевода, всем недовольный… Как устал я! – Степан крутил в руках иноземный подсвечник в виде голой девки, но, кажется, даже не замечал, что грудь срамницы покрылась копотью. — Степан! – Аксинья прижалась к нему, размяла напряженную, сведенную судорогой шею. – Ты прости. Надобно мне сказать тебе… — До утра не терпит? – Синие глаза обведены чернотой, уголки губ просели. Уж не молоды, каждый год прибавляет морщин да отнимает улыбки… — Нет, любый мой. — Любый? Ишь как заговорила. – Улыбка появилась на губах, чуть насмешливая, чуть нежная. И Аксинья оказалась меж крепких ног в червоных портах, зажатая, в тепле и довольстве. – Говори! Она ерошила светлые волосы, обводила родинку над губой и молчала. Колотилось боязливое сердце… Вдруг осерчает? — Аксинья! — Не хотела я того, береглась… Да только тяжела я. Дитя жду, Степан! Аксинья заставила себя поглядеть в синие глаза. Не увидела там ни гнева, ни втайне ожидаемой радости. Недоумение, страх, раздумье… — Ишь как! – Он встал и по привычке своей принялся ходить по клети. |