Книга Счастье со вкусом полыни, страница 99 – Элеонора Гильм

— Ишь как расстарались персы! Сталь узорчата. Змея извивается, глаза красным горят. Да и наши есть не хуже! – он разговаривал, видно, больше с собой, Аксинья в саблях да мастерстве иноземцев смыслила мало.

— Красив дар, – кивнула она.

— Сегодня из губной избы принесли весть про беглого… Иль пропавшего из Еловой. Как там его?..

— Тошка! Что с ним? – Аксинья перекрестилась.

— Ты не огорчайся…

— Что?

— Нашли его возле дороги чудом: с колымагой гостя торгового Захарьина беда случилась. Пока чинили, бродили по бровке да увидали кости…

— О господи! – Она опустилась на лавку, ком полез к горлу, слезы закипели где-то у сердца, чтобы пролиться скорым водопадом.

— Аксинья! – Степан неловко взял ее за плечи.

— Упокой, Господи, его душу.

Она не могла поверить: Тошка, суетный сын Григория Ветра и Ульянки, умер, точно собака, в придорожной канаве.

— В своей горнице я сегодня буду, Степан. Доброй тебе ночи.

Степан, кажется, решил, что чужак, не родич, не заслуживает таких слез, но Аксинья знала, что проведет эту ночь без сна. Она стояла на коленях до рассвета и молилась, чтобы над Тошкой сжалились, и там, в Царстве Небесном, дарован ему был покой.

И лишь на рассвете вспомнила о том, для чего шла в Степановы покои.

* * *

— Да как же, батюшка? Батюшка? – Анна поднимала изреванные, опухшие глаза на отца и требовала ответ так, словно кто-то мог даровать его Георгию.

Земля после бабьего лета не успела застыть, потому двое еловчан споро выкопали могилу. Этим утром схоронили Антона Федотова, любимого брата, маетного отца и сына, ненавистного мужа. И двадцати лет не прожил, горемычный.

Георгия Зайца два дня назад вызвали в съезжую избу, отвели в подземелье, что, как сказывали, тянулось до самого дома воеводы. И без лишних слов показали мертвеца, от коего остались кости.

Заяц долго стоял, смаргивал слезы; оглядывал мертвеца, прогоняя отвращение: темные волосы курчавились, как у сынка; рост, рубаха, криво вышитая Таськиными руками, – все указывало на скорбную истину.

Оставалась малая надежда…

Георгий Заяц трясущимися руками потянул за веревку, высвободил из складок рубахи нательный крест. Скалился голый череп. Георгий вновь перекрестился.

Да, вот он, медный Никита Бесогон^[80] с малым изображением святого, что побил беса, с буквицами, кои, ежели память не изменяла, обозначали имя святого и молитву «бич божий биеть бесы». Георгий подарил Бесогона юному сыну, почуяв в том дурной норов, чтобы изгнать нечистого.

Он скорбно стоял над останками, тело сына прикрывали лишь рубаха да рваные порты. Тошка не смог побороть своих бесов, да и сам Георгий немало тешил их, грешник.

А сейчас дочка спрашивала, как такое случилось…

— Молиться нам остается. Да надеяться, что отыщется тать, сгубивший Антона. – Погребенного сына хотелось называть полным именем, забыв о детском, нелепом «Тошка».

— Тать? – Голубые дочкины глаза стали еще больше. – Отчего тать?

Таисия возилась у печи, гремела горшками так, что заглушала негромкую беседу.

— Таська, да утихни ты, – негодующе сказала Анна.

— Сказывали, что голову кто-то проломил соколу нашему. Вот так…

— Упокой, Господи, его душу, – лениво перекрестилась Таисия. – Закончилась маета его…

— Маета? Маета, говоришь? – Анна, подобрав юбки срамно, чуть не до колена, вскочила с лавки. Георгий моргнул, а она проворная, точно коза, оказалась подле снохи.