Книга Счастье со вкусом полыни, страница 125 – Элеонора Гильм

Нареченную девочку батюшка отдал Лукерье, та неловко взяла ее на руки, словно не обрела за последний год привычки держать малое дитя. Анна насмешливо наблюдала за подругой, вернее той, кого недавно считала таковой. Крохотная Феодора моргала, чмокала потешным ротиком, и сердце всякой женщины сразу же откликалось ей навстречу, да только Лукерья держала ее в руках, как куль с зерном.

— Батюшка, благословите! – поклонилась Лукерья, а дитя Аксиньино на руках ее тихо пискнуло. Она поцеловала распятие, Анна последовала за ней, протянула сынка батюшке: животворящий крест не повредит.

Молодухи проводили важного гостя, убрали лохань, вынесли солому, щедро залитую крестильною водой. Анна с превеликим облегчением забрала дитя из равнодушных рук Лукерьи.

Теперь оставалось лишь молиться, чтобы мать новорожденной освободилась от бесконечного сна. Аксинья спала четвертый день, в этом виделось нечто пугающее. Горбунья подсовывала ей младенца, выпрастывала грудь матери, и молоко привольно текло. Плоть Аксиньина не спала, заботилась о ребенке, она послушно глотала воду и укропный отвар, коровье молоко, нужное для кормящей. Но дух, несгибаемый дух Аксиньи, кажется, улетел прочь.

Хороша была Москва на исходе правления Бориса Годунова^[96], пышна, богата, да не по сердцу Степану, слишком чванлива, горда. А сейчас, зимой 1618 года, походила на измученную болезнью красавицу. Разрушена, выжжена, разграблена ворогами. Подол задрали, косы обрезали, жемчуга украли. Степан жалел красавицу, прощал ей былую заносчивость.

Шесть лет назад ляхи сожгли Белый город, Скородом, все окрестные слободы. Уцелели – да и то кусками – Кремль и Китай-город^[97]. Царевы палаты тогда лишились кровель, лавок и сундуков, молодому царю приготовили только покои Ивана Грозного и Грановитую палату – все остальное, сказывали москвичи, было в великой разрухе.

Видел Степан: старается молодой царь, восстанавливает Москву. Да только раны велики, не скоро залечишь. Сейчас куда ни глянь, возят тес да кирпичи, рубят избы и торговые лавки, стучат топоры на каждой улице, в каждом дворе. Гордо вздымаются уцелевшие купола. Вся Россия заново отстраивает столицу, каждый уезд шлет все, что надобно: лес, железо, мастеровых людей.

За две седмицы Степан исходил весь город. Уладил дела: поклонился Ивану Болотникову, дворцовому дьяку, отвез в Приказ Большого дворца мягкую рухлядь, монеты и пряности, передал отцовы поклоны гостям московским, встретился с аглицкими купцами. Самое гадостное оставил напоследок, по русскому обыкновению.

На Тимофеев день^[98] Степан проснулся рано, приказал хозяину постоялого двора истопить баню. Долго тер душистым иноземным мылом пропотевшие подмышки и стыдился суетности своей. Малой приготовил чистую рубаху, бархатный кафтан, натер до блеска сапоги.

Неловко натягивал рубаху – чудом не разодрал на две части. Надевал сапоги с грязными ругательствами – так, что Малой закрывал уши. Ежели душа что делать не желает – так все из рук валится.

— От Никольских ворот – по большой улице третий дом, – сказал он Хмуру, ловкач безо всякого спроса отыскал что надобно.

Высокий дом с красными ставнями гостеприимно глядел на прохожих. По московскому обыкновению изгородь хозяин не возвел, надеялся на Земляной вал^[99]. Возле дома обильно росли кусты, нынче были они укутаны снегом, а летом, наверное, радовали сладкой ягодой. Розвальни, узкие, расписные, стояли во дворе – хозяин недавно вернулся. Степан занимал себя суетными мыслями, замечал то, что привык пропускать мимо глаз. Осип Иванов Козырь – его будущая родня… Век бы не знать!