Книга Счастье со вкусом полыни, страница 127 – Элеонора Гильм

Плоть обманула. Брюховица сохранила все проглоченное за вчерашним столом, Степан лишь сплюнул тягучую, пьяную слюну. Он вернулся за стол, отдал должное щам и пирогам с морковью. Девчушка ушла – долг свой выполнила.

— Младшая дочка моя. Старшую я просватал за нижегородского купца. Ты уж прости, об ней разговор с отцом твоим шел, да так вышло, упорхнула краса. – Он развел руками. – Как тебе? Хороша? – подмигнул Осип.

— Нет, – просипел Степан. Лишь потом понял, что сказал неприятное отцу. – Красна, хороша девица. Сколько ей?

— Так на Пасху двенадцать будет. – Осип отхлебнул квасу.

Степан подавился – глотку сжало отвращение.

— Подрастет девка – самый сок, – радовался отец.

Степан отпустил Хмура и долго бродил по московским улицам, без боязни проходя по темным закоулкам. Он надеялся, что недобрые люди позарятся на разряженного мужика с обрубком вместо десницы, но ожидания его были напрасными. Целый и невредимый, он вернулся до темноты на постоялый двор, прочитал письмецо: «Степан, виление твое исполнили, на заимке с Анной и Лукерей. Пузо мое ростет и ростет, а на душе тоска».

Степан сжал обрывок бумаги, устыдился прошедшего дня. Худшая доля человеческая – не уважать себя, жить без мира в душе. Сегодня он понял, что впереди дни недобрые. И простить себя за содеянное будет сложно.

Ноги словно остались там, в бредовом сне, где Аксинья вновь и вновь превращалась в белую птицу. Она нетвердо ступала на снег, и две молодухи держали ее под руки, точно старуху.

— Пустите, – гневно сказала она, те послушались. Медленно подошла к крыльцу, подняла ногу, пошатнулась, устыдилась себя – куда силы подевала, – вцепившись в перильца, пошла дальше, пот лился ручьем.

— Мамушка! – Красный, яркий вихрь закружил ее. Ласковые дочкины руки обнимали, тискали, и мокрый нос вжимался в ее душегрею. Жива, здорова Сусанна, свет в темной избе!

— Дай погляжу на тебя, – отстранила от себя дочку, любуясь синеглазкой. Негодница пряталась от матери, куталась в платок, боялась взглядов.

Аксинья сдернула его, открыв глазу каштановую косу, а Нютка все отворачивала от матери лик. Неспроста ныло сердце, исходило болью. Злодейская рука изувечила кровинку, нежную, медовую щеку рассекло лезвие… Помоги, Богоматерь! В голове Аксиньиной билось одно: «Наказать, да со всей жестокостью».

Затихли разговоры, разбрелись по горницам все обитатели большого дома. Горбунья качала в зыбке Феодорушку, причмокивала губами, Аксинья была ей благодарна за помощь. Вернутся к ней силы, заберет младшую дочку в свои руки, и никому, ни единой душе не отдаст. А пока…

— Отчего Лукашин ребенок в твоей горнице? – Нютка с подозрением глядела на младенца в зыбке.

— Не о том речь ведем, – нахмурилась Аксинья. – Что с лицом, Сусанна? – Аксинья знала все ответы, но глядела сейчас на дочку свою, ждала правды.

— Я… Не виноват он! Ты и так все знаешь, Еремеевна все рассказала!

— А скажи ты, дочь, как все было.

Нютка путано, взахлеб, будто слова не умещались во рту, говорила о том, как Илюха, Семенов сын, учил ее новой забаве, как проворен он был, как ловко нож летал в стенку. Настаивала, дуреха, что нет его вины: «Сама я дернулась, сама». Аксинья слушала ее. Темное, мрачное поднималось из самого нутра ее. Ненависть к незадачливому парнишке, его ненадежному отцу, ко всему их семени птичьему…