Книга Счастье со вкусом полыни, страница 135 – Элеонора Гильм

Дед Потеха обмакнул тряпицу в горький настой, обмыл ясное, безмятежное чело. Малой, избитый, истерзанный, лишенный обрывков одежи, казался ребенком. Тощие плечи, безволосая грудь, костлявые коленки, уд, что не пророс семенем.

Не жил, совсем не жил… Аксинья вспомнила братича, Матвейку – недаром Малой походил на него, – слезы обрушились, прожгли сердце. Милосердный Потеха выгнал ее из клети и закончил скорбный труд сам.

На следующее утро Нюта, синеглазая Сусанна, узнала о смерти друга и кричала так, что Аксинья, не способная слушать скорбный ее голос, упала на колени: «Замолчи, замолчи, дочка».

Всю ночь они говорили, давясь слезами, плакали, давясь словами, ощущали единство, что может быть лишь меж матерью и дочкой. А утром Нютка взяла на руки Феодорушку и внимательно всмотрелась в сонные безмятежные глаза. Удостоверившись, что право на синие очи осталось за ней, Нютка улыбнулась сестрице.

* * *

Максим Яковлевич Строганов казался спокойным, но брови сходились на переносице. Голуба знал, что сие не обещает ничего хорошего, продолжал:

— Сына твоего Степана жизни лишить хотел отрок безусый, слуга. На постоялом дворе детина проломить голову хотел… И литовцы не случайно напали. Да как же такое можно оставить? Хрисогон Нехороший во всем виноват.

— Приказывать мне будешь? Удумали вы дела: всяк ополчился на Степку, и нападали на постоялом дворе, и отравить хотели… Затейники! Мы богаты, врагов немало нажили. Степан – не агнец Божий, норов его сам знаешь. Мало ли врагов у него!

Голуба с жалостью глядел на старшего Строганова: сдал, ох как сдал старик. Отметает слова весомые, не верит – или так проще жить.

Голуба и Степан не один вечер шевелили извилинами, пили горькое вино, и всякий раз выходило одно: кто-то изживает Степана. Сначала гадил мелко, будто хотел показать немилость Божию: нашел вину Голубы в том, чего не было, топил обоз… Потом взялся за серьезные дела. И ведь не успокоится, пока не изживет Степана. А потом одно сложилось с другим – ровно села рукоять на саблю.

— Малой, слуга, все рассказал. Все как на духу. – Голуба умолчал, как казачки` добились такой честности.

— И где ваш слуга? Пантелеймон, я твое мнение ценю и уважаю тебя, как… – Максим Яковлевич не закончил. – Иди с миром, возвращайся к моему сыну. И береги его. А Хрисогон – человек мне верный. Наказывать его не буду. Наговор!

Голуба был недоволен разговором – не для того остался в Сольвычегодске, вдали от жены и сына, чтобы слушать отговорки и старческие скрипы.

Он поклонился Максиму Яковлевичу со всем почтением, какое может выказать человек, что задумал лихое дело. В голенище спрятан острый нож, с детства знает все ходы и тайники в строгановских хоромах.

Но прежде надобно очистить совесть.

* * *

Хрисогон Нехороший творил вечернюю молитву. В белой просторной рубахе, подвязанной кушаком, в исподних портах, он выглядел неряшливым стариком. Выпучил недовольно глаза, кажется, не хотел открывать, но Голуба резко толкнул дверь, и противиться его появлению было бессмысленно. Хрисогон обратил взор к иконам, и на сухом лице написано было одно желание: лишь бы гость ушел восвояси.

— Хрисогон, у Бога-то прощения попросил?

Старик быстро взглянул на него и отвернулся.

— Не за что просить. Я чист в делах и помыслах своих.