Книга Счастье со вкусом полыни, страница 137 – Элеонора Гильм

* * *

Феодорушка недовольно кряхтела, укоряя бестолковую мать. Только накормили сладким молоком, только в зыбку уложили – и тут же вытащили на свет Божий, точно не ценят дитя, дарованное небесами.

Аксинья улыбалась дочке, поправляла одеяльце, подбитое беличьим мехом, легонько укачивала ворчунью – лишь бы скорее уснула. Она не глядела на мужчину, не ловила его взгляд, не заискивала перед Хозяином. Просить прощения за дитя, за дочь! Подрастеряла гордость за долгий и маетный путь, но не было той силы, что заставила бы лебезить перед ним.

Степан оставался в горнице, дышал тяжело, воздух из ноздрей, кажется, доходил до нее, щекотал лоб. Аксинья уже третий месяц маялась, иссекала душу предчувствиями, представляла его гневное: «Уйди прочь», вспоминала бред свой и не ждала Степана.

— Отчего не сын?

Сказал самое глупое, что можно вообразить. Аксинья тихонько качала Феодорушку, сдерживая такой же глупый ответ.

— Отчего молчишь? – продолжал он.

Радостно изводить того, кто чувствует, гневается, замечает ее небрежение, Аксинья продолжала опасную затею. Не выпуская из рук теплого свертка, она пошла к лавке, села, не приглашая Степана, но видом своим намекая: сядь.

— Погляди.

Второе дитя ее, ладное, белокожее, светлое – точь-в-точь отец – казалось ангелом посреди грешной жизни. Такая дочь разочарование обратит в радость.

Она не ошиблась. Степан провел вечер в ее горнице. Не звучало гадких слов и обвинений. Он рассказывал о долгом пути, жаловался на усталость и с умилением глядел на Феодорушку. Аксинья знала: скоро придет время для разговоров, что разорвут ее сердце. Но сейчас, прижавшись к мужчине, изображала спокойствие и безмятежность.

Степан остался в горнице до утра, Аксинья с затаенным смехом глядела на его неуклюжие попытки свернуться калачиком на короткой лавке, впрочем, закончившиеся быстро: он захрапел, да так, что дребезжала слюда в оконце.

Аксинья полночи не спала: качала Феодорушку, возносила хвалу Богородице, что сжалилась над ней, грешницей. Не пыталась уже постичь, почему судьба, переменчивая, странная, порой дарит ей незаслуженное счастье, балует, как родитель непослушное дитя.

Испугалась она, черной копотью покрывалась душа: станет прежним, заносчивым, злым. Нет, сбылось заветное. Степан Максимович Строганов, хозяин сердца ее и плоти, принял дочку. Не укорял, не кричал, не грозил отослать – спал на ее постели. Аксинья, прежде чем прижаться к нему, ласково провела по могучему плечу.

* * *

— Прости, Господи, грешника, – повторяла Марья Михайловна и без всякого трепета глядела на восковое лицо мертвеца.

Никифор, прозванный Нехорошим – она считала сие прозвище несправедливым, – правая рука мужа, уважал хозяйку, аки мать родную. Предложил погубить Степку, наказать за прошлое и настоящее. Марья Михайловна отговаривала, стыдила его, напоминала, что Бог лишь один наказывает и милует.

Стыдила… Да только чуяла в себе – не призналась в том духовнику своему – черную радость от мысли, что Степка не будет по земле ходить. Ждала вестей.

Какие теперь вести…

Мертвый Никифор сквозь белые веки глядел на нее с укоризной. Могла предупредить, уберечь от гнева Степанова…

— Покойся с миром, – сказала верному слуге на прощание.

Служанке велела передать серебро и записку настоятелю храма, чтобы всякую службу поминал Никифора, верного слугу. Сорокоуст^[105] поможет душе его обрести прощение.