Книга Счастье со вкусом полыни, страница 140 – Элеонора Гильм

Аксинья на одной из рассыпанных грамоток усмотрела подпись: «Именитый человек Максим Яковлевич Строганов», вымолвила:

— Степан, ты скажи мне…

Ох, для чего начала разговор? Вылезши из-за стола, Аксинья подошла к полюбовнику близко, коснулась его плеча – надобно использовать власть, что ей дана.

Степан принял движения ее за призыв, тут же прижал к себе, мол, разговаривать не намерен. Знахарка скинула его десницу и, не давая себе возможности опомниться, сказала:

— Жениться-то когда будешь, Степан Максимович?

Она не отваживалась поднять глаза, переводила взгляд с сабелек на срамную девку с острыми сосцами. Поди от молодой жены спрячет, устыдится. Это ей, Аксинье, все пакости показать можно: и срам, и водяного червя, и неприглядное прошлое.

— Вырасти невесте надобно… Уговорено через четыре года, – ответил быстро, не жалеючи.

Отвел бесстыжие синие глаза – во́ды, в которых так часто она тонула.

Аксинья на миг потеряла себя, жаром обдало, словно и не знала о женитьбе, о воле его отца. Стучало сердце: «Предаст меня Степушка».

Тогда, летом, на заимке, открыла скрыню да пересмотрела все грамотки. Любопытно, что хранит под замком. Нашла письмецо от Степанова отца, все узнала: «Приискал я невесту, дочку московского гостя… Решить вопрос с женитьбой надобно до Рождества».

Ничего не сказал ей, ни полслова, ни полвзгляда, словно не человек она, тварь бессловесная. Ездил в Москву, сватался, девку разглядывал. Да где же зелье отыскать, чтобы правду мужскую услышать? Чтобы не скрывали важное, не рвали нас на куски, на кровавые лохмотья?

Аксинья шумно выдохнула и чуть не бросила прямо в лицо все, о чем думала… А там хоть цвети трын-трава по обочинам дорог!

Кто-то поскребся в дверь. Оба повернулись, возмущенные, что их отвлекли от важного разговора, и увидали старшую дочь. Синеглазка ворвалась в отцову горницу, как была, в длинной рубахе, задела подолом мать и упала перед Степаном на колени.

— Батюшка, пощади его! – Дивные очи казались лесными озерами. Чье сердце бы не дрогнуло? Сусанна умела просить о милости – куда лучше матери.

Илюху заперли в подклете, держали на хлебе и воде в ожидании решения. Лишь Степан мог покарать или помиловать крепостного, что чуть не совершил непоправимое.

Степан воззрился на дочь, сказал гневно:

— Он убить тебя мог, дочку Строганова! – Подошел к столу и взял кинжал в тисненых ножнах.

Это ж надо, через столько лет к нему вернулся! Какому-то неслуху подарил давно, на Голубиной свадьбе, а теперь этот нож метал крестьянский сын в его же дочку.

Непрост парнишка, ох непрост.

— Пощади, пощади, – твердила Нютка, и Аксинья всем сердцем рвалась к своей дочке. Отчего ж мужчины столько горя несут, и маеты, и бесполезных слез?

— Пощади его! – Аксинья поборола гордость – и будущую Степанову свадьбу, – коснулась шелкового рукава, нежно погладила культю, словно напоминала о былом.

Она перехватила взгляд дочери. Не благодарность слала матери Нюта, нечто иное. Досаду и гнев, словно та в чем-то провинилась.

— В служилые отдам ирода. Там уму-разуму научат, – устало сказал Степан.

Судьба Илюхи была решена.

* * *

Дочь ушла, Аксинья хотела последовать за ней, но Хозяин велел остаться.

До полуночи рассказывал про отцово дело – словно ее скудный ум мог уразуметь подобное. Говорил и про огромную вотчину Строгановых, что простирается от Нижнего Новгорода до Чусовой, и про мачеху, и про свои мечты честолюбивые. Аксинья пригубила из чаши с горькой полынной водицей: гордецу Степану дороги честь да слава.