Книга Счастье со вкусом полыни, страница 58 – Элеонора Гильм

— Долго мне рассказывать. Долго да маетно. Потаскуха, потаскуха, все она виновата! Говорил, а вы… Не верили, и что теперь? Что натворил я? Она с ним… А я что? – От шепота Тошка перешел на хриплый крик, и Аксинья в страхе оглянулась: не услышал бы кто странности, что глаголет сейчас парень.

Она взяла его за руку, мимоходом ощутила, какая она холодная, словно неживая, и втащила в дом. Укромное место она отыщет.

— Что натворил ты? – строго спросила Аксинья и встряхнула пучок крапивы. Слабые глаза Потехи пропускали желтые, изъеденные листья, а она предпочитала сушить отборную траву.

Тошка не отвечал, и Аксинья все ж подняла на него взгляд. Парень сел на сундук и свесил головушку свою, всем видом выказывая, как велико горе.

— Ты за помощью моей пришел, – смягчила тон Аксинья. – А как же мне помочь тебе, не знаючи, в чем дело?

— Вольная нужна мне. Вольная… Иначе смерть.

— Да где ж я тебе возьму вольную-то?

— Строганова своего попроси. Говорят, он с рук твоих ест.

— Говорят, в Москве кур доят. Ишь какие слухи ходят, – возмутилась Аксинья, да тут же осеклась. Вспомнила, как теплые губы Степана касались ее ладошки, как собирал он моченую бруснику по ягодке, хвалил вкус яства, приправленного медом. Правду говорят в Еловой. А супротив правды не пойдешь.

Тошка рассказывал, что сотворил, рыдал, словно шестилетний мальчишка, которому она когда-то мазала цыпки простоквашей. Аксинья только и могла, что повторять: «Все пройдет».

Уговорились: Тошка вернется через несколько дней в Соль Камскую, Аксинья постарается ему помочь.

Она проводила гостя до ворот, дала алтын и краюху хлеба, помахала рукой на прощание и, почувствовав ласковое прикосновение мокрого носа, погладила Черныша. Пес знал, что хозяйке плохо, но ничем помочь ей не мог.

Черныш прижился в солекамском доме, как и Аксинья с Нюткой. Его, веселого и беззлобного, решили не сажать на цепь, и задира носился по двору, дразнил огромных псов, охранявших строгановское добро, впрочем, успев подружиться с каждым из них, и звонко лаял на каждого, кто рискнул зайти во двор.

* * *

— Гляди, как болтается, скрипит на ветру. Говаривают, отца убил.

— Изверг рода человечьего.

Две бабы без лиц долго обсуждали Тошку, Аксинья силилась подойти и влепить им затрещины, только что-то ее не пускало, сдавливало горло… Внезапно опустила она глаза и увидела, что земля качается под ногами. И все тело ее содрогалось в одном колебании с Тошкой. На той же виселице вздернули Аксинью, бабы с хохотом показывали на ее голые ноги и кричали: «Ведьма».

Проснулась в поту, долго лежала, глядя в темный потолок.

Уже не заснуть.

Аксинья зажгла свечу – отвыкла, богатейка, от простой лучины, поправила постель – скоро выглядела так, будто никто и не спал на ней.

Как найти слова и убедить Степана? Как помочь Тошке? И не берет ли она на себя новый непомерный грех, пытаясь спасти его от правосудия? Она вспомнила вдруг, как описывали ад пастыри: огненная печь, где вечно корчатся в муках грешники.

Звонкое тявканье Черныша и глухой лай сторожевых псов оборвали ее никчемные мысли. Прислушалась, и радостное предчувствие накрыло. Несчастный Тошка, беда его – все ушло из головы.

Степан и его люди, уставшие с дороги, уже открыли ворота, завели во двор коней, старый Потеха зажег масляные факелы во славу хозяину. Аксинья остановилась на пороге, глядела на поднявшуюся суету, ждала.