Книга Волчья ягода, страница 123 – Элеонора Гильм

Аксинья ждала от Лукерьи добрых слов и пожеланий скорого выздоровления, но хозяйка пришла за другим. Она подвинула к Аксиньиному ложу разлапистый стул, обшитый бархатом. Лукерья выглядела уставшей, линия губ утратила девичью мягкость, глаза будто ушли глубже от забот хозяйки большого дома. Аксинья отметила затейливые серьги с красными кораллами, большой перстень и плетеный пояс со связкой ключей. Не юница – жена и хозяйка.

Они молчали, словно в бессловесности можно было найти выход. Лукерья вздохнула, ловкие руки ее поправили подушку.

За окном разухабисто пел молодой парень, видно, возвращался он из кабака. Во время поста по высочайшему повелению Михаила Федоровича все питейные заведения закрывались либо должны были отказывать посетителям в курном вине^[108], медовухе или пиве.

решил порадовать парень всю улицу хмельной песней.

— Ходит пьянь под окнами, собаку, что ль, спустить? – нахмурилась Лукерья.

— Какая с него пакость, с хмельного-то? – не согласилась Аксинья и поняла, что Лукаше слова ее не пришлись по нраву.

— В городе всякий мыслит и делает пакости. Ты привыкла, что в Еловой нашей все честно и открыто, – Лукерья взялась ее поучать.

— Люди везде одинаковы. Не мне рассказывать про нутро еловчан. Мои родичи, брат да племянник, лежат в сырой земле не от благости людской, а от неистовой злобы. Во всяком селе и всякой слободе и худые, и добрые люди найдутся.

— А себя и… меня, – Лукерья замялась, – ты к добрым иль к злым причисляешь?

— Мы зла людям не делаем: не убиваем, не воруем, камнями не бросаем, избы не поджигаем. Помогаем в минуту тягости, сплетни не распускаем.

— Мои соседки не согласятся с тобой, – лицо Лукерьи стало печальным. – Много гадостей про меня говаривали. Я не о том говорить пришла.

— Обо мне да о Строганове?

— Да, о Хозяине…

— Что делать со мною собирается? Сколько всего передумала я за эти дни – не рассказать…

— Со мной о таких делах разговоры Хозяин не ведет, а Голуба… – она замолчала.

— Что? Не тяни!

— Голуба говорит, зол Хозяин на тебя. Дочку он от тебя сберечь собирается.

— Значит, выгонит скоро меня? Подальше с глаз…

— Аксинья, ты сама себе беда. Сколько Голуба говорил…

— Все знаю я, – Аксинья окунулась в глупое телячье бешенство, точно дитя, которому родители твердят: «Говорили мы тебе». – Да невдомек тебе, Лукаша, сколько горя и маеты получила я через мужской гонор. Для меня подчиниться Строганову сейчас – точно душу свою в острог посадить.

— Так не склоняй головы, оставайся гордячкой. В Еловую возвращайся да живи бесхлопотно. А дочка здесь останется!

— Лукерья, раньше ты не была такой жестокой.

— Я правду говорю. Хоть и младше тебя на много лет, но советую: уезжай в Еловую с первой оказией. Дай Хозяину остыть. Он вспыльчивый, но не злой. Время пройдет, все сгладится. Глядишь, и выпросишь у него прощение…

— Лукерья, расскажи мне, что знаешь о Сте… Хозяине.

Лукерья ведала немного: лишь то, что мимоходом упоминал Голуба. Максим Яковлевич Строганов по молодости сотворил грех с вдовой. Мальчонку забрал у матери и растил в семье. Когда Степан вошел в мужскую пору, отец превратил вымеска, незаконного сына, в часть семьи Строгановых.

Весь следующий день Аксинья провела в комнате и перебирала, словно яшмовые четки, все, что знала о Строганове, думала, как ей быть. Времени у нее было предостаточно. Лукерья не пускала ее в жилые повалуши, точно ограждала слабую зайчиху от зубастого волка. Или не хотела, чтобы Аксинья вымолила прощения у Степана?