Книга Волчья ягода, страница 66 – Элеонора Гильм

— Девка, эй! Ты, ты, мошка мелкая… Поди сюда, – он развернулся на узкой лавке, задел сапогом старосту, чуть не свернул стол со скатертью и остатками праздничных яств.

Девчушка с волосами цвета сибирского соболя – дочка Аксиньи. Она подошла, но держалась в трех шагах от крупного громкоголосого мужика в нарядном, залитом вином кафтане. Степан подбирал слова, что спросить-то у крохи неразумной?

— Тебя как звать?

— Сусанна, – девчушка выпятила подбородок и прямо встретила его взгляд. Бесстрашная какая!

— А с чего имя такое чудно́е?

— Хорошее у меня имя. По святцам названа, родилась в день поминовения Сусанны Солинской.

— А мать тебя как зовет?

— Нютой называет.

— Нютка, значит. Лучше, куда лучше. А то Сусанна, ишь придумала! Послушай-ка, Нютка…

— Нюта, пошли отсюда, – Аксинья схватила дочь за руку и поволокла ее подальше от стола, подальше от проклятого Строганова и бед, что навлекал он на нее.

— Мамушка, – пищала Нюта, но противиться материной воле не смела.

— Эй, бесова душа, ты что творишь? – Степан поднялся на ноги, покачнулся и гаркнул вслед знахарке так, что содрогнулись девки и бабы, а пес заскулил и забился в самый дальний угол двора.

Аксинья выскочила из избы и бежала так, словно сам Антихрист гнался за ней по пятам. Лишь миновав Еловую, она остановилась, оглянулась и, поняв, что Строганова и следа нет, согнулась и выдохнула весь свой страх наружу, чтобы не бился он в ней, точно птица в ловушке.

— Мамушка, у меня ноги устали, – ныла Нюта. – Ты зачем меня утащила?

— Нечего тебе беседы вести с… – Аксинья споткнулась. – С чужаками.

— Он вроде добрый, ничего худого не спрашивал. Зачем мы ушли со свадьбы?

— Пошли домой, дочь. Напраздновались досыта.

Перед глазами ее два лица стояли, уходить не желали. Григорий и Степан. Муж и любовник. Бедный кузнец и богатый гость.

Апрельский лес окружал их влажной теплой тьмой. Аксинья не видела, но чуяла, как забурлил в деревьях сок, как проснулись под снегом корни и почки, как готовилась природа к очередному благодатному пробуждению. Зима, словно увядшая старая женщина, холодна и бесчувственна, а с таянием снега природа – вечная любовница – преображалась, готовясь к цветению, к оплодотворению Матушки-земли в бесконечных любовных схватках, к появлению на свет бесчисленного множества новых жизней, почек, побегов, долгожданного приплода.

Есть в народе присказка – яблочко от яблони недалеко катится. Аксинья глядела на зареванную Рыжую Нюрку Федотову и непрестанно прокручивала поговорку в голове, словно хороводную песню. Анна выросла девкой видной: на голове венец из рыжих волос, в теле пышность и приманка. И наступила на те же грабли, что незадачливая мать.

— И давно плод в теле носишь? – строго спросила знахарка, не давая жалости прокрасться в сердце.

— Так откуда ж я знаю! – Лицо Нюрки, усеянное милыми конопушками, сейчас распухло, словно веник в теплой кадушке.

— Ты когда с парнем на перине лежала? Говори, Нюрка, что скрывать теперь.

— Не лежала я с ним на перине, – Рыжая завыла громче прежнего.

Аксинья налила в ковш травяной отвар и насильно влила его в рот упиравшейся девки, отерла зареванное лицо.

— А ну сморкайся, лягушка болотная.

Нюрка изумленно выпучила голубые глаза и затихла, с надеждой глядя на знахарку. Мокрую утирку она не выпускала из рук, завязывала в узлы с таким рвением, словно тряпица могла решить ее беду.