Книга Волчья ягода, страница 70 – Элеонора Гильм

Георгий Заяц и Таська проводили его ошарашенными взглядами. Антон Федотов часто был невоздержан в речах, но сегодня он превзошел самого себя.

— Когда-нибудь устрою я ему трепку. – Георгий тяжело встал. – Спина моя стариковская…

— Я с вами, – заметалась по избе Таська, – помогу, вы ж надорвете хребет.

— Не надо, сам управлюсь, – ответил свекор, и незнакомый гнев звучал в его голове.

Он всегда жалел Таисию, доброта его скрашивала ее тоскливое замужество. Казалось, теперь и Георгий Заяц разозлился на непутевую Таську. Весь мир на нее озлобился. А она не хотела ничего дурного: только жить в любви и согласии, растить детей, любить молодого мужа.

В канун Усекновения главы Пророка Иоанна^[72] непогода обрушилась на Солекамский уезд. Дождь хлестал по деревьям, кустам, неосторожным головам и плечам, что посмели покинуть теплые избы, вымачивал землю, превращал ее в несъедобную кашу.

Аксинья Ветер мурлыкала под нос:

Ее ловкие руки перебирали головки лука и чеснока, отскабливали землю, откидывали в сторону подгнившие. Много порченых головок вышло в этом году, хлябкое лето принесло слизней, плесень и тревогу за долгую зиму.

— Мамушка, а когда дождь закончится? – Нюта с неохотой перебирала луковицы. – Измаялась я, дома сидючи.

— Измаялась она! Жалость берет, работы тебе побольше дам – и вся маета пройдет.

— Мамушка!

— Да что ж ты хочешь от меня, неспокойная душа?

— Прогони дождь.

Аксинья расхохоталась.

— Дочь, вот ты и удумала. Ровно маленькая.

Она продолжала свою нудную работу, но смех не желал ее покидать, смачивал глаза слезой, щипал нос, веселил и пугал одновременно.

— Все говорят, что ты…

— Знахарка, ведунья, ворожейка… Много нам, травницам, имен придумали, да только что я могу… Зашептать кровь, снадобье приготовить, рану зашить, ребенка принять. Нюта, ты ли не видишь мои труды?

— А почему люди говорят, что ты чудные дела творишь? Вон Зойка рассказывала, будто ты мертвое дитя оживила.

— Россказни все и сплетни. У младенца слизь залепила горло да нос, дышать он не мог. Как слизь вылетела – так и ожил, чудес в том мало. Не верь, дочь, люди видят небылицы там, где их нет.

— Всем не верить? Иль как?

Дочь часто ставила Аксинью в тупик своими вопросами. Кому верить… Сама бы она знала. Сколько раз считала человека другом истинным, а он предавал, открывал черноту души.

— Головой своей думай, кто друг, а кто враг, кто – добрая луковица, а кто – тленом покрыт. Нюта, сгреби гнилые головки в корзину, мы их курам сварим.

— А я знахаркой не буду, – сказала Нюта и посмотрела матери в глаза.

— Так я тебя неволить не спешу, – Аксинья растерялась.

Думала ли она, что дочь унаследовала ее любовь к травам, снадобьям, заговорам? С малых лет приучала Сусанну разбираться в растениях, различать ядовитые и полезные, находить в лесу съестное, вправить вывих, очистить рану… Да, в глубине сердца Аксинья, забыв о своих невзгодах, считала, что дочь пойдет по ее стопам, что продолжит дело знахарское, мудреное и неблагодарное.

— Не хочу я, чтобы дурные вещи говорили за моей спиной. Вот про тебя слухи разносят по дворам. – Нюта бросила луковицу с большим размахом и попала в лохань с водой.

Брызги осыпали головки лука и чеснока, залепили подол материной рубахи.