Книга Волчья ягода, страница 74 – Элеонора Гильм

Тесовая, выше мужского роста ограда преграждала путь. Голуба потянул за хитроумную щеколду, ворота отворились, и Аксинья с Нютой вошли во двор. Три светильника бросали пляшущие тени на свежий настил. Щенок веселым лаем приветствовал гостей, а навстречу уже спешила Лукерья.

— Умаялись с дороги, славные мои. Баню затопила, постели застелила, самые мягкие для лучших гостей, – Лукерья не говорила – пела.

Вся фигура ее дышала довольством и счастьем, как бывает лишь с молодой женщиной, счастливой в браке. Она стала спокойнее, походка стала плавной, глаза горели, словно светочи посреди ночи.

— Умаялись, Лукаша, с дороги. Твоя правда.

Нюта уснула сразу, залезши с головой под пуховое одеяло. Аксинья расплетала косы, расчесывала их дорогим гребнем, что одолжила ей Лукаша.

Она оглядывала горницу, где их разместили радушные хозяева. Низкие потолки с резными балками. Три богатые иконы в красном углу. Добрый сундук у стены, в нем поместились бы Аксинья с Лукерьей, и еще бы место осталось. Широкая лавка, составленная из двух узких. На полу пестрел ковер цветного войлока, в углу раскинул лапы богатый стул, крытый бархатом, Аксинья впервые такое роскошество увидала. У двери стоял медный шандал^[74] с пятью рожками на чудной ноге в виде петушиной лапы. Зажжена была лишь одна свеча, что говорило о рачительности хозяйки.

Добрый дом, городские хоромы свежесрубленные да ладно выкроенные. Не прогадала дочь Прасковьи с замужеством. Сидела-сидела в девках – да отхватила гоголя.

— Не спишь? – хозяйка заглянула в горницу, робко, словно не у себя дома была.

— Заходи, Лукаша. Нюта давно спит, а я все сижу, точно мыши украли сон.

Лукерья, с распущенными по плечам волосами, в домашней лазоревой рубахе, была чудо как хороша. Аксинья знала за собой способность видеть чужую женскую прелесть. Другие бабы злословили, поливали грязью красавиц – а она любовалась дивными цветами, что распускались на родных полянах.

— Голубе завтра до петухов еще вставать. Храпит давно, – Лукаша осеклась, видно, решив, что подобные вещи о муже говорить не подобает. – А я… Соскучилась по тебе да по Нютке. Тяжко мне вдали от матушки, от дома.

Аксинья прижала к себе Прасковьину дочь, крепко, словно родственницу. Лукерья бы могла стать ее невесткой, женой Матвейки. Так они сидели какое-то время, вслушиваясь в солекамскую тишь. Казалось, весь город спал.

— Муж сказал тебе, зачем нас в город привез? – Аксинья поправила на груди рубаху. Старая одежа грубого сукна с красной, разлохмаченной временем оторочкой показалась ей бедной и убогой в сравнении с богатым нарядом молодухи.

— У Голубы от меня тайн нет. Хозяин Нютку решил повидать.

— Столько лет не видал, а тут разохотился! Все свадьба твоя виной!

— Аксинья! Не кричи ты на меня, – Лукерья с обидой глядела на гостью, и Аксинья поняла, что забылась в раздражении.

— Прости меня, Лукаша. Сама мысль о встрече со Строгановым лишает меня силы. А если он заберет дочь? Я не смогу помешать ему.

— Не сделает он худого дела. Не такой по нраву, есть у него сердце и жалость.

Аксинья дивилась уверенности Лукашиной. Когда успела она преисполниться восхищением перед Степаном Строгановым? Давно ли позорил ее, терзал на свадьбе своими устами! Лукаша продолжила:

— За эти месяцы он несколько раз приезжал. Его горницу всегда держим наготове – и без предупреждения может пожаловать. Дом-то ему принадлежит, Голуба тут вроде управителя, – Лукаша вздохнула. – И за все время слова плохого не услышала. Он добр, заботлив и…