Книга Волчья ягода, страница 91 – Элеонора Гильм

— Сыночка мой славный, поговорим вдвоем. Есть у тебя клеть али сени? – заискивала мать.

Фимка махнул рукой: мол, давай. Они ушли в клетушку, что примыкала к левому боку избы: оттуда доносился ласковый, точно весенняя трава, голос Феклы и резкие ругательства Ефима. «Рыжая», «блуд», «напраслина» – много дурных слов сыпалось через щели в бревнах на незваных гостей. Георгий кашлял в руку, борода его расстроенно тряслась, а глаза становились печальными, словно у старого пса. Тошка кипятился и шептал проклятия:

— Сдохнуть бы ему да в луже с гнилой водицей лежать.

— Ты угомонись, парень, – сказал отец Евод. – В чужих разговорах много шелухи, ты зерен жди.

Аксинья обнаружила в печи похлебку: не одной водой питался хозяин вопреки сказанному. Налила жидкое варево в миску, отыскала две ложки и черствую краюху хлеба, протянула Георгию Зайцу и Тошке. Батюшка подождет, не хлебом единым сыт, а божьей благодатью.

— Глянь, отец, в похлебке личинки плавают. Репа, видать, червивая, – Тошка скривился, схватил миску и выплеснул варево с крыльца.

— Остынь, Антон.

— Не согласится, возьму грех на душу, – бурчал Тошка и тер рукавом губы, опаршивленные червивой похлебкой.

Не помнил он сейчас, как насильно женили его на Таисии, не помнил, как противился он свадьбе той, прятался в сарае перед венчанием. Сколько слез пролил он Аксинье, сколько жалоб выслушала она на Георгия, отца жестокого, на нелюбимую беспутную жену… Начисто забыл. Аксинья всю жизнь свою дивилась тому, что люди не сравнивали себя с другими, а свои беды – с чужими. Шкурный интерес застилал неудобную правду.

— Фимка, похлебка-то у тебя… – встретил Тошка Ефима.

— Вкусная да славная, – продолжил Георгий и бросил взгляд на сына. Тошка раздул ноздри, понял намек: молчи, глотай упреки.

К поздней ночи сговорились: свадьбу наметили на день Ионы и Фоки^[87] с венчанием в еловской церкви. За две недели к свадьбе подготовиться – дело неслыханное, но Георгий спешил, боялся мужик, что пузо дочерино всякий разглядит в самом широком сарафане. Зайцу пришлось раскошелиться на богатое приданое для Рыжей Нюрки, он крякал с досады, но согласился на все условия: три сундука с одеждой да периной, одеялами и подушками, телка, дюжина кур, сковорода, таз, котел медный, канопки и ковши, кружки и сверх того три рубля медными деньгами.

Отец Евод в разговорах не участвовал, видел, что без него дело решилось ладом. Сел, свободно расставил ноги, словно не поп, а служилый человек. Что-то уверенное и спокойное было в самой его позе, наклоне головы, руке, свободно сжимавшей посох. Невысокий, крепко сбитый (и под одеянием его угадывались мускулы), обладал той непримечательной внешностью, какую запомнить сложно. Увидишь в толпе такого человека – и через миг уже забудешь. Светло-русый волос, небольшая борода, то ли серый, то ли зеленый цвет глаз, с речной глубиной.

Аксинья чуяла на себе его внимательный взгляд, и холодок полз желтой гусеницей по спине.

— Ты, Аксинья, сядь ко мне поближе. Разговор к тебе есть, – шелк его голоса для Аксиньи хуже рогожи.

Она послушно склонила голову, расправила убрус, плавно села на скамью к батюшке и выпрямила спину, чтобы найти в положении тела своего уверенность. Нос ее уловил дурной запах, что шел от батюшки, но Аксинья заставила себя не морщиться.