Книга Асины журавли, страница 37 – Елена Чумакова

— Правительство объявило всеобщую мобилизацию!

— Царский манифест! Война с Германией!

Несмотря на ранний час, народу на улице было много. Прохожие расхватывали газеты из рук довольных мальчишек, те едва успевали получать и прятать в карманы монетки. Ася быстро оделась, наскоро привела себя в порядок и выбежала из гостиницы, чтобы купить газету. Она попала в людской водоворот, толпа вынесла ее на площадь, где кипел очередной митинг. Потом все устремились на Дворцовую площадь, к Зимнему. Ожидали обращение императора к народу. Ажиотаж царил небывалый. Асю толкали со всех сторон, но она все же дождалась выхода Николая II на балкон Зимнего. Толпа смолкла. Один за другим люди опускались на колени. Кто-то запел «Боже, Царя храни». Гимн тут же подхватили, и уже вся площадь пела:

Слова императора, что это будет борьба за выживание, борьба до конца, вызвали волнение, а торжественно данный им обет не заключать мира, пока хоть один неприятель останется на русской земле, приняли восторженно.

Ася едва выбралась из толпы. Она не понимала, почему люди на площади ликуют. Ведь война – это страшно, это смерти, раны, увечья. Надеются, что Царь-батюшка сам всех врагов разобьет? А что ждет народ? Что ждет их с Виктором? Как же венчание? И тут же обожгла мысль: «Виктор офицер, его в первую очередь отправят на войну! Надо немедленно ехать в Гатчину!»

Посланный за билетом на вечерний поезд гостиничный коридорный вернулся ни с чем, билетов не было. Ася уложила в баул самое необходимое и сама отправилась на Балтийский вокзал, решив попасть в Гатчину во что бы то ни стало. Людей на вокзале было непривычно много, словно весь Петербург вознамерился куда-то ехать. Пассажирские поезда отменяли один за другим, пути были забиты товарными вагонами. Только два дня спустя добралась измученная Ася до Гатчины.

Прямо с Балтийского вокзала отправилась к казармам кирасирского полка. Там ветер гонял клочки соломы, обрывки бумаг по пустому плацу. Из распахнутых конюшен не доносилось конское ржание.

— Эй, барышня, кого ищете? – раздался окрик.

Из глубины конюшни к Асе, прихрамывая, вышел конюх.

— Поручика Бекасова, – с надеждой обернулась она к мужику.

— Дык, отправились оне, все как один, на вокзал, а оттеда на войну. Эшелоном. Утречком ишо. Так на конях строем и ушли. А меня вот из-за ноги покалеченной не мобилизовали. Не годен, говорят.

— Спасибо, дядя, – Ася кивнула и быстрым шагом направилась в сторону улицы.

— Слышь, барышня, на Варшавский вокзал-то поспешай. Может, застанешь ишо, – крикнул ей вслед конюх.

На путях перед зданием вокзала вытянулся эшелон, состоящий из пары пульмановских вагонов и целой вереницы товарных. А на перроне творилось что-то невообразимое: семьи прощались со своими кормильцами. Бабы выли, цепляясь за мужей, сыновей, плакали дети. Жандармы осипли, пытаясь отогнать баб от вагонов. К этому гаму примешивались душераздирающие звуки оркестра, игравшего с крыльца вокзала марш «Прощание славянки». Ася с трудом пробиралась сквозь толпу вдоль эшелона, вытягивала шею, вглядываясь в раскрытые двери вагонов, в чужие лица.

Возле паровоза увидела такую картину: бабы карабкались по ступенькам паровоза, колотили кулаками по запертой двери, по обшивке. Перепуганный машинист пытался их вразумить через открытое окно, давал гудки. Несколько женщин, одна из них с грудным ребенком, лежали на рельсах перед паровозом. Жандармы хватали их за руки, за ноги и оттаскивали в сторону, но на освобожденное место тут же ложились другие.