Книга Милинери, страница 43 – Елена Чумакова

— Извините, у нас не прибрано, гостей не ждали, — хозяйка торопливо собрала раскиданные вещи. — Вы пока располагайтесь, а я сейчас затоплю камин и соберу ужин.

— Глаша, я давно уже не барыня, могу помочь по хозяйству, — сказала Соня. — Давайте я затоплю камин.

Кристина, поначалу испуганно прятавшаяся за юбкой матери, постепенно осмелела, принесла и положила на колени гостьи мячик и плюшевого зайца, потом подумала и забрала зайца обратно, унесла его в детскую и вернулась с книжкой, сунула в руки новой знакомой: «Читай!». Книжка была на чешском языке, поэтому Соне пришлось самой сочинять историю, глядя на яркие картинки.

Гостеприимная хозяйка быстро собрала ужин, к рыбному пирогу и картофельному салату поставила на стол бутылочку моравского вина. После пары рюмочек женщины разоткровенничались и перешли на «ты». Сытый, наигравшийся за день ребенок уснул, прильнув к материнскому плечу. Глаша унесла дочку в детскую и вернулась к гостье.

У обеих было такое чувство, словно они знают друг друга много лет, просто давно не виделись. Софья разоткровенничалась и рассказала новой знакомой обо всем, что с ней приключилось, все без утайки. Глаша слушала не перебивая, и ее темно-карие глаза, обрамленные пушистыми ресницами, постепенно наполнялись влагой. У Сони тоже скатилась по щеке одна слезинка, затем вторая проложила дорожку, и вот уже хлынул целый поток слез. Она давным-давно не плакала, держала все в себе, а сейчас, встретив сочувствие и понимание, разрыдалась. И как весенний ливень смывает пыль и грязь, накопившиеся за зиму, так и эти слезы вымыли из ее души боль, унижение, растерянность и обиду. Словно перевернулась страница, закрыв пережитое и открыв новый, чистый лист.

— Попался бы мне этот паразит, я бы ему самому дала в рожу вот так! — и Глаша со всей силы двинула маленьким кулачком в диванную подушку. Соня представила, как эта миниатюрная женщина избивает Богдана и расхохоталась сквозь слезы:

— Да! Так его! Прямо в оскаленную морду! Вместе! — и тоже двинула кулачком в подушку. Смеясь и толкаясь, они лупили ни в чем не повинную мишень, пока не устали.

За чаем Глафира рассказала новой подруге свою историю.

— Мне было лет семь, когда умерла моя мама. Я уже плохо помню ее лицо, только помню ласковые руки и голос, песенки, которые она мне напевала. С ее уходом жизнь наша переменилась, словно солнце зашло. Мы жили втроем в меблированных комнатах купчихи Окаюмовой на Гороховой: папа, бабушка и я. Папа был учителем словесности в мужской гимназии на углу Демидовской и Казанской…

— Постой, постой… — перебила Соня Глафиру, — я знаю эту гимназию! Там в годы войны устроили госпиталь, и я там бывала… Надо же, какое совпадение…

— Да, так вот… Мне было лет пятнадцать, когда умерла бабушка. Мы с отцом остались вдвоем. Папа начал болеть, чах на глазах. Доктора сказали, что надо менять климат, помочь может только поездка на воды. Мы продали все, что могли, собрали все сбережения и уехали в Карлсбад.

— Когда это было? В каком году?

— Весной тринадцатого, за год до войны.

— Поразительно… Мы ведь тоже отдыхали в Карлсбаде летом тринадцатого! Выходит, что мы с тобой в детстве ходили по одним и тем же улицам, возможно, мимо друг друга, и в Карлсбаде наверняка встречались у источников… и друг друга не замечали!