Книга Там, где поют соловьи, страница 66 – Елена Чумакова

Дачу Агата сняла скромную, довольно ветхую и неудобную, но зато с большой верандой. В погожий день окна распахивались настежь, ветер надувал белые полотняные занавески, и дом становился похож на парусник, плывущий по цветочной реке. Вокруг дома беспорядочно цвели тюльпаны и последние нарциссы. Вдоль забора сплошной шпалерой стояли вишни, все в бело-розовых цветах. Пахло морем и чубушником. Целое лето было впереди!

Тропинка вывела их на песчаный берег, на котором тут и там лежали огромные, поросшие мхом и очитком валуны, словно сказочный великан просыпал горсть гигантских орехов. У подножия валунов зелеными коврами на светлом, почти белом песке расстилались круглые куртины цветущего шиповника.

Стелла с помощью няни вскарабкалась на один из валунов, Нафиса влезла следом, и обе притихли, разглядывая никогда не надоедающее чудо – бескрайнее море, бледно-голубое, словно выцветшее, все в белых барашках неспокойных волн, бегущих нескончаемой чередой. Агата прислонилась спиной к нагретому солнцем теплому боку камня, подставила лицо соленому ветру.

— Смотрите, кораблик, кораблик! – закричала девочка, показывая рукой на темный силуэт на горизонте.

Бриз донес далекий низкий гудок. Или это только почудилось Агате? Она представила, как отходит от причала корабль, навсегда увозя от нее Лео, и вдруг осознала бесповоротность того, что сделала. Ей стало страшно. Но другого пути не было. И никто не виноват, что его корни там, в Америке, а ее здесь, в России. Она это ясно чувствовала. Он не мог остаться здесь, в чужой стране. Рано или поздно он бы затосковал и не простил Агате свою тоску. А она зачахла бы вдали от семьи, от России. Она была уверена, что ее место здесь, в этой стране. И она не могла сделать с дочерью то, что сделали с ней, не могла лишить ее корней. Что бы им судьба ни уготовила, здесь они дома.

До начала Первой мировой войны оставался всего лишь месяц.

1918–1920 года, Петроград.

Белеющая в сумерках каменистая тропинка привела к башне, когда-то служившей маяком. Невидимые во тьме волны бились о скалистый берег далеко внизу, под обрывом. Под крышей башни одиноко светилось окно. Свет был мягким, теплым. Стелла знала, что там ждет ее мама. На столе, покрытом вышитой скатертью, под уютным абажуром блестит горячими боками самовар, в плетеной корзинке горкой лежат маковые бублики, и кровать манит мягкими подушками. Девочка пошла вдоль стены, касаясь ладонью исхлестанных солеными ветрами камней, пока не дошла до приоткрытой двери. От времени дверь осела на проржавевших петлях и с трудом поддалась детским рукам. Образовавшейся щели хватило, чтобы протиснуться внутрь.

Стелла оказалась в темном сыром пространстве, словно на дне колодца. Вдоль стен спиралью поднималась винтовая лестница – просто истертые за многие годы каменные ступени без какого-либо ограждения. Девочке стало страшно – как подниматься? Дверь так высоко… Стелла видела свет, пробивающийся в щель по краю дверного проема. Она вздохнула и шагнула на первую ступеньку, вторую, третью… Все внимание сосредоточилось на том, куда поставить ногу, за что зацепиться на стене. Ступенька за ступенькой, ступенька за ступенькой, и еще одна, и еще… Вдруг над ее головой раздался шорох, писк. Потревоженные ею летучие мыши заметались, задевая крыльями волосы, цепляя пряди коготками. Стелла чуть не потеряла равновесие, нечаянно глянула вниз. Боже, как высоко она успела подняться! Дно башни-колодца терялось во мгле. У девочки закружилась голова. Она вцепилась в выступ камня, распластавшись по стене, не в силах сделать шаг вверх или вниз; стояла так, пока голова перестала кружиться и дыхание выровнялось. А цель – вот она, до нее остался всего один виток лестницы. Стелла осторожно, медленно пошла дальше. Дошла. Узкая площадка, медная дверная ручка – только руку протянуть. И тут девочка с ужасом поняла, что дверь открывается в ее сторону, распахнет – и неизбежно сорвется вниз! Где же мама?! Почему не приходит на помощь? Слышится шепоток… смешок… Луч света ширится…