Книга Анчутка, страница 111 – Алексей Малых

— Что тебе нужно здесь? — навис над нею. — Чего выискиваешь?

А та и слова вымолвить не может. Страх обуял её. В глазах смерть отца стоит и эта рожа, только перекошенная. Узнал верно? Убьёт ведь, как есть убьёт, и слова ему поперёк никто не скажет. Губки бархатные задрожали…

— Ну? Пришла зачем? Или тебя тоже, как и отца твоего в Навь отправить?!

Издали заслышалась брань тиуна, в стряпной доме засуетилась челядь — без стряпчего всё как-то не особо ладилось.

— Как что? — наконец смогла из себя выдавить. Глазами намокшими забегала по сторонам, — дрова… просили… Мне дров нужно… а отец мой, знать не знаю где, — не соврала — не ведомо ей, где кости его схоронены.

— Дрова, говоришь? — отпустил ту, сам вокруг осмотревшись.

Сорока тут же дрова принялась подбирать. Столько собрала, что удержать трудно. А воевода с той взгляда острого не сводит — вроде похожа на дочь Позвизда, а вроде и не она вовсе — на язык груба, работы грязной не чурается. Сомнения Военега одолевают. Да коли бы и вправду дочь Позвизда это была, как ему о том супружница его все уши прожужжала, то верно бы наследство своё просила, а эта, как посмотреть, из челядинок не спешит, вон трудится: под ногтями грязь, коса растрёпана, кувшины мужам знатным подносит, да ещё и с дружинниками шутки скобрезные может поддержать, что те гогочут как полуумки. Да, чтоб душа довольна осталась злое умыслил. Ему кончить девку эту — на раз. Никто даже не заподозрит воеводу в столь грязном деле. Опять к Сороке подступает, а та в дровницу спиной упёрлась.

От испуга руки к лицу вскинула, что все дрова на земь попадали. Одно за другим на ногу воеводы приземлились, а тот только присыкнул, но с таким яростным блеском в глазах, что Сорока уже и с жизнью распрощалась. Куда вся её смелость пропала?

— Хочешь сказать, что не знаешь меня? — сдержанно тот просипел, а сам пальцами в сапоге шевелит, кровь разгоняя.

— Как не знать? — испуганно промямлила, а боярин на черен сакса ладонь положил. — Тебя, боярин, каждый в Курске знает — ты воевода тутошний, защитник града сего, покровитель наш.

— А коли так, чего трясёшься как лист осенний? — голосом давит, ожидая, что та откроется.

— Как же мне не бояться тебя, воевода? Ты муж знатный. Вон баян на гуслях гудит так о твоих ратных подвигах, что аж уши заложило, — Сорока страхом давится, но вида не подаёт, а у самой все поджилки трясутся, да решила до конца врать, может и пронесёт. — Твои руки стольких убили, а ты даже глазом не моргнул. А Кыдан-хана через всю степь гнал. А Ясинь-хану, когда Ярославович с ним поминками обменивались, даже поклон не отвесил.

Военег девицу за ворот схватил, на кулак тот намотав, да немного Сороку придушив, что у той дыхание спёрло, кровь к вискам хлынула. С долю времени изучив ту поближе, хотел рубаху разодрать, припомнив, что дочере Позвизда грудь рассекли.

— Ах, вот оно что, — сквозь страх язвить принялась, не даётся, сама за ворот схватилась. — А я добро не давала — кричать буду. И не удобно здесь как-то, воевода. Да и тебе в баньку не мешало бы сходить исперва…

— Больно надо — у меня терем девок отборных полон, — озадачился — неужто ошибся — верно и не дочь Позвизда это — язык грубый да кривой, будто и вправду простолюдинка. А потом вдруг осознал, что отказ от той получил, да не привыкший к такому, решил той обидным словом отплатить. — Степняков ублажала, ладно было, а боярину что же, подсобить не хочешь? — прижал ту к дровнице, а ворот не отпускает.