Книга Анчутка, страница 147 – Алексей Малых

— Тебе нужно назад, — шепнула тому, спешившись.

А сама не торопилась расставаться, обнимала мощную жилистую шею, и слёзы текли, омывая её щёки, а тот гугукал, обнимая её в ответ да пытаясь головой уткнуться в грудь Сороки, как бы говоря: я тебя не оставлю.

— Иди назад, — в последний раз почесала его излюбленное место — осторожно так вокруг большого позвонка возле головы пальцем поводила — её Храбр всем приёмам обучил.

Нет лошади, у которой не нашлось бы такого места — одной холку почесть достаточно, а иную вдоль хребта прям драть нужно нещадно, а у Кыдана лошадь любила, чтоб язык чесали. Рот раскроет, язык вывалит, слюни текут. Умора! Тем-то Сорока и смогла её увести. Да, как назло, хану его любимая лошадь в тот день потребовалась — Храбра он так выпорол, что тот потом несколько дней встать не мог. Креслав тогда осерчал на Сороку — гонит её, а она слова не говорит, плётку принесла — мол, бей меня, как хан Храбра бил. Креслав плётку взял, её из вежи за шкирку выволок, замахнулся, чтоб ударить… А Храбр за ним следом ползёт — пару шагов он-то прошёл, да от слабости повалился ничком, за ноги своего наставника держит, за штаны того хватает, из последних сил вверх подтягивается, пытаясь плётку из руки выдернуть…

Вот и Лютый Лютиком стал от нежности. Она тем приёмом Лютика своим сделала, когда от убийцы пряталась. Тогда особо времени не было сдружиться, а сейчас аж весь вытянулся, голову запрокинув, губами шлёпает от удовольствия, взгляд поплыл — потешный. Сорока хохочет. А потом на Сороку заваливаться стал, в ответ её почесать хочет, любовь свою проявляя.

— Пора мне, — прощается нехотя. — Прости меня, но я одна идти должна, — от себя верхового отталкивает, несмотря на сговор вдвоём бежать.

Да и вместе бы с ним убежала, ведь обещала же, но обещала она и Федьке. Тот, когда ей одёжу свою принёс, так и сказал: " Смотри, Сорока, ежели с Лютым, что случится, Олег Любомирович меня розгами забьёт." И верно забьёт. Что князь, что хан, что наместник — едино.

Сорока к жеребчику прильнула, постояла так немного, вдыхая лошадиный запах, и, резко отпрянув, твёрдым шагом в неумолимом стремлении оставить такие родные, такие тёплые её сердцу земли — а ведь она только сейчас поняла, что здесь её вотчина, что ни смотря ни на что, ей здесь отрадно, хоть и боязно— направилась к лаве (бревна, перекинутые с одного берега на другой). А Лютый ту не отпускает, следом за ней идёт. Только если Сорока реку по лаве переходит, то Лютик за той в воду ступил.

— Уходи, — ему сказала, а потом приказно выкрикнула. — Уходи, не нужен ты мне больше!

А тот не верит. Смотрит на неё как растерянный жеребёнок, уши навострил, не поймёт, чего та его от себя гонит. Вроде и послушен ей всегда был и сегодня вёз её хорошо, не дёргался, повод не рвал, а она не довольна…

— Уходи, — сквозь слёзы кричит. В воду с лавы спрыгнула. По бокам того лупит. А потом уже и сквозь слёзы его гнать принялась.

Только тот ещё упрямее Сороки оказался. Не желает он с хозяйкой расставаться. Устав того гнать, Сорока на берег вышла, сидит, вся в тине перемазанная, да и в потрохах рыбных — анадысь здесь видно бабы из соседней веси рыбу чистили. Голову непокрытую в коленях спрятала — шапку обронила ещё на торжище— недолюшку свою оплакивает. Лютик бодается, поднять ту хочет, приглашает в седло сесть. Делать нечего, дальше вдвоём пошли.