Книга Время ласточек, страница 108 – Екатерина Блынская

— Ведь ты мне будешь мстить, ты ж не успокоишься… И, если не сможешь отомстить жизнью, то отомстишь смертью, сделав меня виноватой. Но я не виновата. Это жизнь такая. Нас невозможно соединить, но и разорвать невозможно. Теперь я твоя, и даже где-то в другом мире буду твоя, хоть мы и разные. Такие разные, что я не могу пойти тебе навстречу, а ты – ко мне… – Лиза сидела и говорила с ним, спящим. – Ты же мужчина… Ты не дашь мне быть главной. А я и не хочу, потому что перестану тогда быть твоей желанной… И я не хочу. И ты не хочешь… И… сколько еще я выдержу, Кузнечик?

Он, забросив руку назад, обнял ее за талию и улыбался:

— Девочка моя родная… Я тебя никому не отдам…

Стало холодать, но Глеб, привыкший спать на выпасе на голой траве, не слышал холода.

Его одежда постиралась. Лиза положила голову Глеба на подушечку-думку и пошла вешать его нехитрые шмотки.

Солнце зашло за лес. Должны были вернуться родители. Лиза погладила Глеба по лицу.

— Кузнечик, вставай… вставай… – шепнула она.

Глеб открыл глаза и сел, озираясь.

— А где моя одежда?

— Я ее постирала, – сказала Лиза. – Я тебе дам папкину.

— Ясно, – сказал Глеб. – Опять тебе что-то не понравилось.

— Нет. Она была грязная. Кровь и грязь… опять… Друзья твои.

Глеб потер лоб и вздохнул:

— Надо же было так нажраться с Клоуном… Это все вы, бабы… Вы нас довели.

Лиза улыбнулась. Даже ругается как старый дед. Глеб откинул покрывало.

— Так! – сказал он. – Это, конечно, зашибись, но как же я пойду домой и где твои батьки*, а, кохана?

— В Рыльск уехали. Сегодня же Сдвиженье по старому стилю…

— Змеи в лесу женятся, – сказал Глеб.

— Ага…

Глеб встал и, ногой откинув покрывало, пошел к калитке совершенно голый.

— Ты куда голый! Иди хоть через огороды! – засмеялась Лиза, думая, что он повернет, но он не повернул. Лиза побежала следом. Это была плохая мысль.

На дороге показалась машина родителей. У Нины Васильевны открылись вечно сощуренные глаза, а Григорьич тормознул… Глеб махнул им рукой и пошел до двора.

— Приветствую! – сказал он весело, проходя мимо.

Лизе стало дурно, она приклонилась к верее и, чтобы не заплакать, засмеялась, закрыв лицо ладонями.

Григорьич и Нина Васильевна молча подъехали, посмотрели на Лизу как на сумасшедшую, оба вздохнули и вышли из машины.

Нина Васильевна почему-то перекрестилась. Григорьич откашлялся.

В окошко своего большого дома до половины тела вылезла Фаина Самуиловна.

Собаки, Нора и Рута, радостно бежали за Глебом, провожая его домой.

Осенняя пора тоже была жаркой. Убирали в погреб картошку, а ее уродило просто очень много, и не ухватишь. А так как в этом конце села все мужики или перемерли, или перепились, то и пахал только Глеб.

С неуморенной силой возносил он над людскими огородами серебристый, надраенный маслянистыми ломтями земли плуг, не чая, что это последние времена – и плуга, и бороны, и его умений, вместе с ними уходящих в гнильбу. Что провалится эпоха в алчную землю, жрущую детей своих без разбора.

— А ну пошла… Геть, геть, мертвый, не седай!

И идет, идет конь под его легкой рукой, берет ровно, словно не дыша, не портит борозды.

Лизе это было все равно. Она волновалась, что Глеб не идет, и за эти короткие дни она так и не объяснила самой себе своего предназначения в его жизни. Как не поняла этого и за четыре месяца, которые пронеслись, как безголовый петух по двору.