Книга Время ласточек, страница 66 – Екатерина Блынская

Маринка и Ватрушка здесь же палили костер в траве пару лет назад. Вроде даже у противопожарной полосы, но все равно отвлеклись на болтовню и устроили пожар. Тушили всей улицей. До сих пор обугленные метра на два от земли сосны чернели меж живых подруг.

Лес словно сам вырастил эти густые кущи для какой-то тайны. Словно хотел слепить ненадолго свою судьбу с человеческой. И не все равно было лесу, кто сюда придет, что оставит. Он глядел деревьями, шумел ветвями и хвойными лапами, словно неравнодушно и внимательно глядел.

До реки отсюда было недалеко, но ее отделяли от леса низкие заросли шипастой акации. Да и не нужна была сегодня никакая река.

В лесу было так тихо, что шаги, хруст шишек и хвои отзывались далеко кругом. Месяц, будто приколотый, стоял на месте.

Лиза села на бревно. Глеб бросил фуфайку на землю и принялся возиться с костром.

— А картошку будем печь? – спросила Лиза, вздрагивая от ощущения, будто деревья обступили и теснили ее со всех сторон.

— Страшно в лесу? Боишься? Не бойся, тут нет никого. Звери нас давно услышали и ушли подальше в кущери*.

— Не боюсь. Я в лесу так далеко, ночью в первый раз, – призналась Лиза.

И тут с высоты скрипнуло дерево, раз и еще раз. Оно застонало от ветра, и Лиза вскочила.

— Ну чего ты, это же дерево… – успокоил ее Глеб. – Дерево! Не будем мы тебя обижать…

Лиза села обратно, и через несколько минут веселые пятнышки света заплясали, стремясь оторваться от костра ввысь. Глеб сидел рядом и курил, потирая голову двумя пальцами, свободными от папиросы. Лиза молчала, думая, что еще нужно сказать сейчас, когда слова уже потеряли всякий смысл и вес. Наконец Глеб обернулся к ней и стрельнул окурком в глубину искр.

— Знаешь, что хотел сказать тебе? – начал он неровным голосом, за который Лизе стало стыдно. Она скользнула взглядом по его спокойному лицу, по глазам, цвета которых не было видно в темноте. В них отражался только огонь.

— Ты мне стала очень дорога. Дороже всего на свете, – продолжил Глеб. – Кохана… Если я чем и спасаюсь, то только думая о тебе. И потом буду думать, когда… в общем, потом. Всегда. И не мечтай, что я перестану.

Лиза улыбнулась уголками губ. Дыхание ее сбилось, и она задышала часто-часто.

— Я вполне себе представляю, что разное может с нами случиться там, далеко. И мне, как бы, все равно? Да. Я сам себя уже убил, наверное, почти что. Но я не жалею себя.

— Это бывает… – сказала Лиза. – Если только ты… вообще кого-то умеешь жалеть.

Глеб толкнул палкой костер.

— Привстань. Жарко.

Лиза приподнялась, поправила на плечах фуфайку, пока Глеб пинком не откатил назад дерево и не потянул ее за рукав – отсесть от разгоревшегося костра. Он, не говоря ни слова, почти уронил ее на хвою, стаскивая джинсы, пытаясь двумя руками уложить Лизу так, как ему было удобно. Лиза молчала, поджав руки к груди, как умирающая птичка, судорожно хватая воздух полуоткрытым ртом. Наконец она почувствовала на своей шее горячее дыхание, влажность поцелуя за ухом, потом на груди, сухие ладони за спиной, на лопатках – щелчок расстегнутого лифчика, звук распавшейся надвое молнии, и уже небо, засыпанное низкими звездами, стало метаться вверху вместе с ней, вместе с верхушками сосен.

— Прости меня, я уже не могу… – прошептал Глеб, оторвавшись от ее губ и что-то перехватив где-то внизу, быстро забросил ее ногу себе за спину и толкнулся вперед – и так закрывал от света и комаров своим телом.