Онлайн книга «Время ласточек»
|
Глеб стал думать слишком поздно, когда колесо страсти уже навернуло его на обод. * * * В самую жару из стада бежали бычок Мишка и три коровы – в лес, на острые травы. Глеб дежурил без подпаска и не мог немедленно завернуть их. Но при первой же возможности распутал Реву, млевшую в теплой луже у Ровца, и погнал в лес. Неприятности начались почти сразу. Рева припала на ногу, коровы с бычком мычали от нападавших оводов, но выйти из лесу не могли, припершись в самый ветровал*. Глеб, жалея Реву, слез, сбегал за гнедой лошадкой Вишней и погнал обратно в лес, где оставил Реву и уморенных жарой коров. Плеская своей громогласной плетью-пугой, он выгнал из лесу коров и Мишку, набил их орешником по бокам и поехал обратно, сам весь изрезанный и исполосованный ветками и травой. Вдобавок он потерял сумку с едой, просто забыв ее на сучке. До вечера Глеб бродил по лугу, выискивая для Ревы травку, чтоб приложить к стесанной бабке*. Он разодрал свою тельняшку и замотал лоскутом рану на ноге лошади, чтобы кровососы не разъели ее еще больше. Придя домой, застал заплаканную мать и молчаливую Маринку в углу. — Что? Опять? Этот упырь? — Опять, – пискнула Маринка, – боговал тут… мать стукнул… и меня вот… – она показала красную полосу надо лбом, прямо под шлемоблещущими, выгоревшими в чистое золото волосами. — Убью, – сказал Глеб и побежал на веранду за штык-ножом. Но мать, словно чувствуя дурное, спрятала в доме все ножи, молотки и топоры. Глеб, пробежав по селу, не нашел Адоля. Тот хорошо спрятался. Глеб поматерился в окна самогонщицы и совершенно без сил пошел домой. На дороге, напротив своего дома, стояла Лиза. Она чесала волосы расческой, и они, подволакиваемые ветерком, горели золотым медом. Глеб остановился, как перед явлением святого огня, которое он с бабушкой когда-то смотрел по телевизору, и ему впервые в жизни захотелось перекреститься. Он тряхнул головой и, повернув ко двору, пулей побежал к ведру, стоящему у крыльца. Опрокинув его на голову, он еще несколько минут сидел на корточках, обтекая, тяжко дыша, жмурясь и ругаясь, а капли, сначала мелко и дробно, а потом тяжело и гулко падали на дно пустого ведра, пока он с грохотом не отбросил его ногой. Совершенно упав духом, плечами и вообще всем своим существом, Глеб пошел спать на колючее сено. Любить ее было невыносимо, но не любить казалось теперь еще страшнее. К концу августа на обуховском огороде в старой деревне выросла неполотая все лето картошка. Оставленный домик тоже звал его навестить. Там прошло несколько последних лет Лизы, когда она росла и расцветала, на глазах превращаясь из нескладного подростка в девушку, вполне понимающую свою красоту. Там, в старом доме, вымазанном кизяком и выбеленном известью, до сих пор оставались Лизины вещи, которые ей все лето хотелось забрать, но Григорьич никак не мог преодолеть двадцать километров между новым, серьезно затянувшим его местом жительства и старой, фактически брошенной, маленькой и теплой родиной. Иришка, подруга Лизы, тоже уже на Мачухивке у бабули не появлялась. Бросила мир посиделок и подростковой болтовни. А как они резвились, готовились к «блядкам», у которых только название страшное, а на деле же просто прогулки сомкнутых девичьих локотков вдоль дороги… Иришка, видно, совсем закрутилась с малышом. Лиза иногда думала, как это, что у них за мир там, замужем? И ей становилось страшно и грустно, что и она могла стать уже хозяйкой в своем доме, мазать печь раз в год перед Пасхой, стирать шторы, трясти коврики-половички, кормить и обихаживать скот, скрипя вечными ведрами и звеня – такими же вечными банками, кастрюлями, корытами, ковшами, подойниками… |