Книга Записки времён последней тирании. Роман, страница 51 – Екатерина Блынская

Похоть, боль и грязь, они всегда идут рука об руку, и эти руки сплелись кругом шеи Нерона, увлекая его на самое дно.

Он приходил в мой дом, мог спеть мне новую песнь и уходил, никогда не оставаясь. С ним часто были друзья и мальчики, которые менялись столь часто, что я не успевала запоминать их имена.

Казалось порою, что моё былое счастье навсегда угасло и порушено.

Тишина липла к языку, как чешуя, и не с кем было перекинуться словом. Лихорадочно бились мысли: что бы придумать, как бы поступить…

Тем временем, Агриппина снова вышла замуж.

Ветер рвал занавеси на окнах и пришла поздняя осень.

* * *

Однажды, ко мне вошёл вольноотпущенник Криспа, Виталий, и поведал о том, что творится во дворце Цезаря, из которого меня удалили. Довольно! Нужно действовать, ибо минуты равны смерти.

Я глядела в узорный прямоугольник имплювия, слушая рокотание воды у ног, откинувшись на ложе, и мне чудилось, что это не вода течёт, а как раз моя кровь: так звонко было в ушах.

Октавию пытались обвинить в государственном перевороте, который она, видите ли, намеревалась совершить, выйдя замуж за родственника Клавдия, Рубеллия Плавта.

Не без помощи Агриппины, конечно, она должна была совершить его, ибо мать, испуганная переменами в сыне, собрала достаточно денег, чтобы подкупить достаточно людей и изобличить заговор.

Но Нерон побоялся поднять руку на жену и мать, и я надеялась, что он этого не сделает… Только если наветы на них не будут громогласны и не дойдут до его души раньше, чем подлые ласки кинедов.

Я была совершенно одна, как и сейчас, но ни одна слеза не дрогнула на моих веках.

Агриппина, испуганная тем, что за её спиной плетутся сети заговора, поехала к Нерону.

Она померкла, как серебро, долго не балованное песком.

Она оправдала свою непричастность к заговору, которого вообще не существовало.

Этот заговор был от начала до конца выдуман врагами Агриппины. Нерон боялся префекта Афрания Бурра и не терпел мать, наставляющую его изо дня в день. Агриппину хотели вывести из равновесия, заставить переживать и биться в липкой паутине… Но нет… они не знали Агриппину. Не знали, на что способна мать.

Нерон выслушивал её, словно она была проситель перед квестором, словно клиент перед патроном. Не хватало ей только досужей тоги, чтоб отяжелить плечи в римской толкотне и суете.

Сенека имел на него большое влияние, и теперь, сидя подле него, выслушивал Агриппину с непринуждённо- наглым видом судьи.

А ведь она сама вернула его из ссылки. Сама позволила приблизиться к Агенобарбу, надеясь, что старый и умудрённый человек сможет вложить в его голову добрые и справедливые мысли.

Однако, оказалось, что Нерону не нужен Рим. И не нужен римский народ. Он неплохо смотрелся в роли консула и четырежды занимал это место, но правил за него Сенат и Сенека с префектами, а победы делали герои, такие, как Квадрат и Корбулон. И управление страной только мешали ему завивать и душить кудри, да играть на кифаре.

Прошло какое – то время, и Янус снова повернул годовое колесо. Наступил новый год и холода всё ещё мучали меня, покинутую и забытую, хотя, речи мои, все, сказанные в моём доме, об устройстве государства, о продажности и подлости сенаторов, о внешних и внутренних делах, рассуждения и умозаключения, доносились Нерону слово в слово, и он пользовался ими, обсудив их с Сенекой.