Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 73 – Екатерина Блынская

Голый, правда, оживился.

— Да! Да! Меня подвозила Катеринка-то со своим… у неё малой! Такунюшка! – И Голый показал руками размер Мишутки, младшего сына Катеринки. – Он дуже орал… Я уж ей говорю, ну покорми его… ну излижи языком, сглазили, поди! А вона мне… соску потерял, поорёт и устанет.

Фёдор Иваныч закашлял в кулак, покраснел и ушёл в калитку. Через несколько секунд Рубакин позвал Голого, но тот болтал без остановки.

— А как вы с ней пересеклись? – спросила Ника, обратив внимание на то, что проснулся Рубакин и гулко матерится во глубине хаты.

— Дак я шёл от кордона… Там меня наши ребята пропустили, а Катеринка им вареники возит.

Ника помрачнела, на лоб её набежали морщинки.

— А это было в какое время?

— Рано… рано зовсим.

— Она из машины выходила?

— Дак она с военными стояла болтала… Я мимо прошёл так, по обочине, вони меня увидали, я пустой, шо с мени. Побачили шо у меня в сумке, там вот рыба… только. А что? Вона меня нагнала, да докинула до поворота. Тильки пустышку не нашли, облазали всю машину. Ну, может, это она…

Ника терзала молнию на курточке. Фёдор Иваныч вышел, уже прокашлявшись, отбивать косу, а Голый что-то рассказывал про злого соседа, про то, как раньше, когда была жива его мать, ему хорошо жилось, а сейчас его никто не понимает. Наконец, Фёдор Иваныч злобно цыкнул на Голого, и тот похромал к Рубакину в хату.

Из слов Голого Ника уже выловила всё, что ей надо было знать.

Надо было съездить на другой конец хутора, на Шатоху, к Катеринкиной бабке Мане, которую давно не видела. Манин внук Сергей, Катеринкин двоюродный брат, когда-то дружил с Никой и даже был влюблён в неё.

Мыслей было так много, что Ника смоталась до соседнего райцентра, чтобы посмотреть, как реставрируют храм в Луговом. Надо было написать заметку в газету, чтобы и в Надеждино сподвигнуть добровольцев подновить разваливающееся крыльцо часовни, которому, между прочим, всего семь лет от роду!

С войны стоял пустым и заброшенным луговской храм, из которого во все стороны, как стрелы из белого тела священномученика, торчала сухотина берёз.

Теперь березы повырвали, и у храма уже был скупой, жестяной без украс, купол. Ну, хоть так, а процесс шёл.

Передняя фасадная часть была затянута баннером: «За Россию, за Президента, за Победу!» Причём все буквы «З» были переделаны на английские «Z», в чём Ника усмотрела пошлую, кокетливую политкорректность.

Ника вздохнула и, сфоткав это безобразие, вернулась в заброшенность Апасово. Один район соприкасался границами с другим, но как они отличались!

Улицу Шатоху затянуло спорышем, на котором розовели нежные капельки цветов. Ника бросила машину в самом начале и пошла пешком. Три пакета. Один бабе Мане, другой бабе Нине и третий бабе Кате.

Она подошла сперва к бабе Нине, чья хата была ближайшей, и не увидела на этот раз деда Бориса, сидящего у садка. Он умер той осенью, на дворе, между сараем и летником. Просто упал и умер, нестарый, в общем, дед. А Нина вот ещё копыхалась.

Сейчас, правда, и её не было дома.

У бабы Кати тоже никого не было. Зять и внуки ушли добровольцами, правда, зять в украинскую армию, а внук в русскую, ибо жил в Курске и давно считал себя русским. А зять прошел Афган и жил в Сумах.

Баба Катя поболтала, посмеялась, и Ника пошла дальше к бабе Мане, Катеринкиной.