Книга Пойма. Курск в преддверии нашествия, страница 70 – Екатерина Блынская

Та критически осматривала Нику и вдруг сказала:

— Ой, так ты же бывшая девка Никиты, да?

Манюшка плавала, а у Ники отлила кровь от лица.

— И что? – спросила она.

— Дак сейчас у него жинка… вот с такими волосищами… красивая… Приедет в воскресенье… А вы тут… шпили-вили…

Нику едва не перекосило. Хорошо, что пришел их ровесник с Апасова Рома Першень и стал тискаться с Кошкодёрихой, не забыв, между прочим, ущипнуть за мягкое место и Нику.

Ника стала собираться, махнула Манюшке, рассекающей реку без устали и болтающейся у того берега в кувшинках, что идёт домой.

— Жена… жена… красивая, молодая, ну и что.

Стучало в голове у Ники. И вспоминание, одно щекотливее другого, заставляли её кровь метаться.

Прибежав домой и высушившись полотенцем, она решилась. Добежать было всего полкилометра, и Ника, завернув покупную сдобную булку и пачку чая в пакет из «Спара», набралась наглости пойти к Никите. Ёша его не сторожил, видно, ушел на смену в свой интернат.

Ника смело толкнула калитку, потом дверь в хату. Никита сидел на кровати в обществе одноклассника Валеры, который был сразу же узнан. Он нисколько не изменился. Такой же рот варежкой и замусленная мотня волос на криво посаженной на шею голове. И в тельняшке. Валера тоже мариновался в отпуске, он, как и Никита, служил в армейском спецназе и был исколот «шлемами ужаса».

— О-о… кого я вижу! – вскрикнул Никита и оскорбительно потянулся к табуретке, уставленный бутылками.

Ника пыхнула ноздрями.

— А, так ты решил прибухнуть? Я-то думала…

— Та никто мени не любит,

Не любит не кохаэ

Прийду я до болота,

Найимся жабеняток…

Пропел Никита и отвратительно пьяно улыбнулся.

Ника хорошо знала этот стишок. Его всё время, как назло, вздыхая Нике в ухо, в бабулиной летней кухне напевал Серёга Берёзов, а сам старался повалить Нику на петельчатую, попрыгучую кровать.

— Ясен пень! – ответила Ника. – И друзьяшки тут на припое держатся!

— Но, но! Садись, а не нравится…

И Никита махнул кистью руки с таким изяществом, будто бы его полжизни обучал балету Жорж Баланчин.

— Эй, ты, херой! – прошипела Ника.

И, бросив в Никиту пакетом с булкой, развернувшись и свистнув влажными сланцами, вышла во двор, который сильно затравел за то время, пока тут не было домашней птицы.

— Лучше я уеду. Сволочь. Гад! Жабеняток!

В глазах у Ники прыгали черти, поэтому, встретив вальяжно и бесстыдно идущую в купальнике Кошкодёрову, еще сохранявшую хорошее не по-сельски тело, в ответ на ее: «Ой, от Никитки чешешь?» – шарахнулась с крутого берега вниз на мостки и сразу в теплую зелень воды под щитом прибрежной ряски. Кошкодериха покрутила пальцем у виска.

— Вот придурошная. Что была, что осталась…

Ника доплыла, скинув где-то на воде фиолетовые сельповские сланцы. Вылезла по татарнику и рогозу, исколов и изрезав опять свои ноги, дошла до бани и ввалилась в комнату…

Бросив взгляд на кровать, над которой замерли букеты высушенной красной ромашки и материнки, Ника тяжело упала на табуретку.

— Ну, опять! Опять всё вернулось! Припёрлась бабка к дедке!

Ника закрыла глаза ладонью, стараясь остановить противную ломоту, которая всегда начиналась перед слезами.

Ника выпила воды из алюминиевого ковшика, в котором плавал утопленный комар, и упала на кровать.

— Ну вот мы и приехали, – сказала Ника кустам травы под потолком.