Книга Всё, во что мы верим, страница 40 – Екатерина Блынская

А вот Рубакин горевал, видя, что первыми погибли невинные животные, и на самом деле каким-то потаенным чувством понимал, что и жизнь его подходит к концу. К этому были все предпосылки.

Самые страшные из них – апокалиптический гул и гром прямо в огороде, сны с участием предков и потомков, которых он вживую не видел, и птицы, падающие на двор от оглушения.

Он выходил рано утром на двор, уже облитый стеклянной ледянистой росой, август дышал безгромно – тихо, не давая дождя на изможденную землю, на высохшую на корню кукурузу, стоящую в полях со своими жуткими космами.

Еще страшнее в этой кукурузе были воронки, большие и малые, ему хохлы показали как-то фото и видео с дронов, с большой высоты, подивиться.

Так вот он, не заставший той войны, рожденный после нее, ничего страшнее «не бачив, чем тые воронки».

Он потом долго плакал в сарае, обвешанном старым прадедовским трудовым орудием: вилами, сапочками и граблями.

В июле он подарил Нике дедовский плуг с потресканными от долгого лежания ручками; установленный на нужную глубину зуб плуга, заржавевший лемех помнил землю предков, как прошедшей эпохи старый прадед налаживал его в пятидесятые, крутил, подбивал, снаряжал коня и пробовал брать чернозем. О этот чернозем… В ту войну его отправляли вагонами, эшелонами в Германию.

А в эту он, погорелый и заросший, как оконченный, как выбранный, завершенный, лежит под братскими бомбами.

И вот как выйдет Рубакин утром доить ошалевших от близкого рева арты козочек, так и подберет с земли зеленого дятла с закатившимся под ободок розового сухого века глазом, бестрепетную хвостатую кукушку, навзничь пришибленную и упавшую, или наглую сойку с завернутым крылом с голубой латкой на пестрядинном наперье.

— Вот ироды! – шептал Рубакин. Более всех ему было жаль божьих птиц, хоть птицы эти и были паразитки.

Вот у щирого соседа сгорели улики с пчелами. На это было адски страшно смотреть.

Казалось, когда горела пасека, что так и должна выглядеть геенна, потому что с ангельских пчел спрос велик, жизнь их черна, и вот разверзается бездна – и их берет смерть без всякого разбора и жалости, без справедливости и причины, и берет всякого, и никто, никто не противостоит ей, не спрашивает – за что.

Потому что эта смерть берет без вопросов. Ей вопросы задавать смешно, да и кто мы, чтобы их задавать…

Рубакин много где поездил, видел мир, читал книги, в молодости был изыскан – и не шокал и не гыкал по-слобожански.

Теперь уже его только развезло, как муху по стеклу, будто бабка какая раздавила шершавым пальцем.

Все равно, несмотря на запои, он держал в порядке три ряда книг на полках, а в зале вместе с фотографиями матери, отца, бабок и дедов висел небольшой портрет Богдана Хмельницкого, гетмана Ивана Степановича Мазепы, в чье гетманство в этих краях было основано козаками-черкасами около тридцати поселений, и только в его честь Ивановка, Новоивановка и Мазеповка. А также на стенах вулишной висели черно-белые фото Нестора Махно и Сидора Ковпака.

Висели эти товарищи, пришпиленные на швейные булавки.

Когда-то в сельсовет поступил сканер, и Рубакин с юными школярами напечатал эти портреты для уроков истории, а один подарила ему Ника.

Когда хохлы вошли в хату, они сперва не поняли, что за дядьки висят на стенах, только один из них, старший разведгруппы с позывным Крива, опознал Хмельницкого.