Книга Всё, во что мы верим, страница 47 – Екатерина Блынская

Хохлы воевали лениво и неохотно.

С той стороны хохляцких сёл приезжали фургоны, минивэны и грузовики, и хаты местных жителей вычищались.

Один такой спец приехал и поймал свой же дрон. Голый и Рубакин в это время бессильно наблюдали, как из двора соседей тащат генератор и навесное для трактора.

Толстый, с отвисшими давно не бритыми щеками хохол с Юнаковки погрузил все в машину, попросил у Рубакина закурить, долго ругал власть, обложил Зелю, Байдена и Макрона одинаковыми фразеологизмами, потом обозвал всех мирных курян нехорошими словами и поехал прочь.

Через пару часов Рубакин пошел за водой к магазину, где в каменной подсобке ютились хохлы и давали бутилированную воду, и увидел, как толстяк догорает посреди дороги вместе с награбленным добром.

— Що, опять? – спросил Рубакин, чуть ли не смеясь над хренорукими «птицеводами».

Хохлы закивали.

— Сука, генератор просрал! – сказал один из них.

— Бог не Микешка! – добавил Рубакин, взял воду и сухпай и посреди дороги захватил домой одиноко стоявшего Голого, наблюдавшего сумасшедший по красоте закат.

Ника в начале их романа с Никитой совсем не отличалась терпением. Задавала глупые вопросы. Никита говорил, что они очень глупые. Но не задавать их она не могла.

Неожиданно из семнадцатилетнего мальчишки Никита стал взрослым молодым человеком. Он вел себя так. Это радовало, потому что у него появились ясные цели и цепкое желание добиться большего. Он стал ходить на бокс, и Ника, приезжая в село из Москвы, видела его набитые костяшки.

Но Ника принимала его любым. Только сама боялась признаться себе в этом. Не умела наполнить и его сердце, чтобы что-то действительно большое переплеснулось через край и дало выход словам.

Его молчание о своих настоящих чувствах и намерениях еще больше увеличивало Никин интерес. Хотя какие настоящие чувства и намерения могут быть у вчерашних детей?

На свободе, в Надеждино, они были ничем не связаны. Ни обязанностями, ни слежкой старших. В пятнадцать лет он уже выглядел гораздо взрослее. А через пару годков ему можно было дать лет двадцать пять. Он должен был закончить медучилище в том году.

Не видясь целыми месяцами, они так успевали натосковаться друг по другу, что каждая встреча оставляла мучительные вопросы.

Летом чаще, а осенью и зимой они виделись очень редко. Он мог приехать к ней, а она к нему ездить не могла. Он жил в большой, шумной и неблагополучной семье, где Ника была бы лишней даже те несколько часов, на которые бы решилась.

Перезваниваясь, они говорили о какой-то незначимой чепухе. И очень мало о себе самих. Словно уже заранее знали, что не стоит строить планы на будущее, которого нет.

Он уехал в середине июня куда-то на свои кадетские сборы, а Ника сдавала сессию. Тяжелая сессия со сдачей хвостов.

Ника задыхалась от зноя в Москве – одна в родительской квартире. Мать с отцом отдыхали в Сочи.

Родители спокойно оставляли ее одну. Знали: Ника обычно никогда не устраивала дома никаких гулянок. Но в этом они были неправы, конечно. Все было как у всех, но ее просто не ловили.

И вот вечером, когда Ника едва притащила ноги с учебы, сдав на отлично первый экзамен, раздался звонок.

Звонил Никита.

— Привет, солнце!

— Привет! Где ты? Как ты? – вскрикнула Ника, не сдержавшись, потому что не знала о нем ничего около месяца.