Книга Всё, во что мы верим, страница 73 – Екатерина Блынская

— Я все пропустил, – сказал Никита непечатно еще раз. – У меня есть сын, которого я не знаю… И которого я боюсь. Это единственное, чего я боюсь. Что он скажет: а где ты был? Бать, где ты был все это время? Что я скажу? Что скажу ему, о чем совру, как я ему буду говорить, что я ничего, ничего не делал… ничего такого, что может быть важнее, например, чем нести его на руках… Целовать его в носик. Нет. Не совсем, но… Еще я боюсь, что ты… уйдешь.

Ника опустила голову, чтоб он не видел ее. Слова Никиты падали медленно и разбивались о ее выжидательное молчание.

— Я виноват… А знаешь в чем? – продолжал Никита. – Вот в чем. Я все бросил, все разрушил тогда… Стремился к чему? Я стремился стать человеком – и вот, блядь, я стал человеком. И не стал им!

Никита сделал сигаретой полукруг перед собой.

— Я, блядь, не стал человеком! Я ничего не изменил! А все, все, все проебал! Проебал тебя, ребенка и смысл жизни. Меня… меня! Меня просто раздавили, как сраного кузнечика на асфальте. Я им всё… Они мне – хуй. Ничего. А я двадцать лет им отдал. Такие дела. Педикамбо ин асинум! Переведу потом… – махнул рукой Никита.

Ника хотела сказать, что все это знала уже тогда. Много лет назад. Знала, что если он не беспринципный карьерист – кончится этим, и так кончилось. Хорошо еще, жив.

— Ну, хочешь, я на колени встану? – и Никита бы встал, если б Ника не замотала головой. Нельзя так! Уже встал! Зачтено!

Никита поднялся и, подняв Нику со стула, развернул ее из простыни.

— Летом. Летом я приеду домой – и на хер пошлю их всех лесом. Сраным лесом с медведями!

И Никита, отодвинув Нику, взял куртку, рюкзак и вышел.

Ника смотрела в окно, как он уезжает, разбудив солдатика.

Она задрожала, и слезы градом побежали по ее щекам.

— Развалины Берлина, – сказала Ника, обратно заворачиваясь в простыню. – Почему я всегда права? И что ты сделал с нашим сердцем, с нашей жизнью, почему ты так сделал?

Так значит, это страшно. Вот тут они сплелись опять, как две змеи, – не раздернуть, стали одним на какой-то час. И снова в свои жизни.

Никита ехал назад, притормозили у круглосуточного ларька, купил коньяка.

Это было невозможно все сказать на трезвую голову. А теперь Никите нужно успокоиться. А как? Слезы его задавили. Солдатик остановился, вышел. Никита выпил бутылку один и заплакал. Сначала он плакал как-то странно, неслышно, но обильно, а потом через плач стал прорываться звук. И это испугало Никиту.

Его напугало то, что он не контролировал себя, свою душу, которую Ника намотала на свой нежный, но крепкий пальчик и вытянула, будто это не душа, а пустотелый ствол одуванчика. Сколько она их поуничтожала… А как? А как ему сказать и этой руке остановиться? Ведь он весь теперь отдался ей. До самого последнего парашютика.

Сказано главное… Но не всё, пока он не всё сказал ей. Но обязательно скажет. Летом. Он возьмет выходные, нет, у него будет отпуск. И он поедет к ней. И Никита, закрывшись рукавом, вытер слезы. Хотя солдатик уже все и так понял.

* * *

Ника ехала обратно. С лобового дворники слизывали снежную мокроту. Дорога уводила вперед. Мелькали стопари машин.

Нет, это был не тот Никита, который бравировал и понтовался перед ней в Надеждино. Который почувствовал свою силу, молодость, на него нашло озарение, и весь он светился изнутри. Сегодня он был другим, совсем другим, как человек, делающий свою работу под плетью или под страхом быть униженным.