Книга Всё, во что мы верим, страница 74 – Екатерина Блынская

Ника не останавливалась до Москвы. Ехала по темноте, потом в утреннем стальном свете, потом по короткому утру, в которое вкрапывалось, закрадывалось солнце, холодное и невеселое, фонарное, театральное солнце. Не то, что было бы нужно в этот смутный день.

Ника приехала домой на нервах, побежала в подъезд, оставляя на мраморном полу грязные следы тяжелых ботинок, в лощеном московском лифте, со звуком и светом, бесшумно поднялась, клокоча изнутри вулканом непережитой страсти. Кинула рюкзак с нашивкой, который хотела отвезти Олегу, с носочками, с термобельем, с дорогой аптечкой и многими ништяками, любовно избираемыми в дорогих туристических магазинах. Всё потом. Ника набрала ванну, залезла в нее и стала тереться мочалкой с каким-то остервенением, чтоб стереть с себя этого Никиту, именно этого, смешанного, побитого, не ее. Этот Никита нес холод, и пусть вчера вечером он был жарок, он все врал. Он не был жарок, он игрался с ней. Это были учения. Он мог тратить свой этот боекомплект безрассудно, не беречь его.

А теперь пусть бережет!

Ника вышла из ванной, дошла до постели и, упав на нее, уснула.

Во сне она все еще падала на постель, как памятник какой-нибудь, и думала: а голова отлетит? Голова-то… отлетит?

Проснувшись в пять утра, Ника не вспомнила сна.

Как и Никита, который в расположении спал очень хорошо, в глубоком, надежном помещении, на широкой умягченной офицерской лежанке.

Проснувшись и выспавшись, в электрическом свете ночника он приподнял голову – и рядом заботливой рукой поставлена была стопка водки и конфетка «Мишка на Севере».

Никита вспомнил эту конфету в доме Зайца. Как развернул и подал ее Любочке в тот день, когда горело кладбище, когда он увидел Нику спустя тысячу лет после их жизни друг без друга. И снова слезы полились в водку. Но, чтобы не раскисать, Никита окунул конфету в стопку и встал, скрипнув досками.

Все, хватит, соберись, тряпка. Сверху броня… А под броней – херня.

* * *

Зимнее Надеждино тогда встретило Нику адовым холодом в хате.

Она несколько дней протапливала газовым обогревателем обе комнаты, стараясь не умереть от тоски короткого дня.

Поехала в райцентр и задержалась у кумы, возилась с новорожденным Артёмкиным сыном, шаталась по базару, вспоминая, как тут весело и пестро было в девяностые, на рядах были выложены вещи, а хохлы из Ворожбы и Сум торговали всякой фигней.

Потом Ника накупила в «Московской распродаже» теплых вещей и поехала к Рубакину, который крепко приуныл после Нового года.

Ника послушала его пространные исторические справки, посмотрела на заметенный снегом двор, где была протоптана козами одна-единственная тропа из сарая за калитку, на новорожденную кучку белых котят – недавно кошка Рубакина принесла их от персидского москвича.

Эти жизненные разговоры отвлекли и знатно утомили Нику.

Появился в сети Олег.

— Чо ты звонила, мам?

Ника явно услышала присутствие кого-то третьего.

— Ты добрался? Расположился?

— Да, тут нас двое… я, фельдшер, и медсестра.

— Пациенты есть?

— Да ну на фиг. Погранцы, мам.

— Ну, поскучай немного… Скоро уже в Москву!

— Я не собираюсь бросать службу. Я буду поступать дальше на военную специальность.

Ника так и представила Олега. Вот его красивое лицо, его редкий шатеновый ежик, его тонкие хирургические пальцы… И вот он сидит в залитом грязью окопе и держит автомат – как ребенка.