Книга Всё, во что мы верим, страница 91 – Екатерина Блынская

Ну и что, что она девочка? Сама же захотела играть в войну.

Пацанов это забавляло: бегать по щелкающему прутами, словно отпускающему добродушные шлепки подшерстку леска, сшибаться на палках, ставить подножки, трясти друг друга за грудки, вымогая шифры. Где шифровки? В каком дупле? Кто прятал? На который час назначена атака?

Они выбрали пять деревьев. Огромные клены на дальней стороне, в серединке вербу над пересохшим устьем ручья. Там прятали хлеб с салом, шифровки, рогатки и связанные паклей деревяшки: автоматы и пистолеты.

Выигрывали те, кто, ориентируясь по карте, находили вражеские запасы. После делали подсчет. Выигравшие съедали харчи, проигравшие кукарекали и десять раз приседали уголком или просто получали фофана в лоб.

Когда-то по леску тек ручей, иногда шумящий весной под мостиком, разделяющим улицу на две части. За мостиком более широкие дворы разложились по-хуторски, то есть захватив территорию на соседней, ничейной стороне улицы.

Там жили Никины друзья Ясновские, Виталь и Олег, очень разные на лицо братья, приезжающие к бабе Пограй из Киева. Виталь – лупоглазый, с тонкими губами мальчик с неуютными шутками. Олег – кудряш с темными разбежавшимися широко глазами.

Еще там стоял кирпичный дом родственника Янголенка. Дом давно был брошен и трескался по швам, разъезжался медленно, пропустив ствол каштана через крышу веранды.

В Никином детстве в нем еще были целы окна, щель погреба мрачно смотрела открытой пастью без дверей, особенно неприятно чернея в сумерках.

За домом покойного Янголенка наблюдал дел Пихтюк, ждал наследников. Но наследники не ехали. Пихтюк жил за бабой Пограй, и Ника не могла сказать, что хоть раз видела его. Но не раз, как змея по извилинам брошенного сада, расслышав его громкоговорящий мат, увивалась вслед за шумными Ясновскими.

За пихтюковым домом жил еще один тихий человек, дед Павло, дед Никиты. Говорили, что он охотник и охотится на дрохв. Все в Надеждино за ними охотились. А дед Павло еще мог и угостить дрофячьей тушенкой, а называли дроф еще дудаками, потому что весною во время токования эти большие птицы издавали жуткое дудение.

Эти дрохвы стадами паслись в колхозном ячмене, ничуть не хуже гусей, в двадцати метрах от дома, и сами были они размером с небольшого гуся; и Ника хорошо помнила их внешний вид из биологической энциклопедии, скорее из-за странного нерусского названия этих крупных русских птиц.

И, бегая в леске, часто слышалось, как дед Павло стреляет дрохв.

— А мяско у ник як куриное, – говорили бабки.

А слева от луга разрослась широчайшая лесополоса. Ее называли Берег. То есть конец села. Сейчас, в эту войну, Берег никто не знал. Морпехи называли это место Стрелка.

Этот Берег оттопыривался в сторону километра на полтора. И до прошлой войны уже был настолько густ, что там окопались партизаны Ковпака. Цепи окопов и блиндажей приняли на себя накат немцев осенью 1943 года. Там полегло много ополченцев и партизан. Оставшиеся ушли на Брянщину.

Сразу после войны по окопам собрали погибших и по краю Берега, и по лугу, и по селу – и зарыли под бетонным конусом в Апасово.

Позже конус раскрошился, мемориал сделали ближе к сельсовету, но про погибших знали уже только старики. В том числе знал и Рубакин, много лет пытавшийся привлечь внимание к тому месту, где росли три огромные березы на костях защитников Надеждино и Апасово. Но, увы, его никто не слышал. Кости ушли во прах.