Книга Последние дни Помпей, страница 12 – Эдвард Бульвер-Литтон

— Козленок удивительно вкусный, – сказал Саллюстий.

Раб, который резал мясо и очень гордился своим искусством, только что разрезал козленка в такт музыке, которая начала играть тихо и медленно, а потом зазвучала все быстрее и быстрее.

— Повар у тебя, конечно, из Сицилии? – спросил Панса.

— Да, из Сиракуз.

— Не хочешь ли поставить его на кон? – предложил Клодий. – Сыграем между двумя переменами блюд.

— Что ж, лучше кости, чем травля дикими зверями; но я не буду играть на моего сицилийца – что можешь ты поставить против него?

— Мою Филлиду, красавицу танцовщицу!

— Я не покупаю женщин, – сказал грек, небрежно поправляя венок.

Музыканты, сидевшие в атрии, закончили аккомпанемент к разрезанию козленка; теперь мелодия зазвучала тише, веселей и в то же время осмысленней, и музыканты запели оду Горация, которая начинается словами: «Персов роскошь мне ненавистна», столь трудную для перевода: она считалась подходящей для пира, который, хоть и кажется нам теперь таким изысканным, был довольно скромным для того времени, когда так любили пышность и великолепие. Ведь это был пир в частном доме, а не при дворе; правда, у благородного мужа, но не у императора или сенатора.

— Эх, старик Гораций! – сказал Саллюстий с сожалением. – Он неплохо воспевал пиры и женщин, но ему далеко до наших нынешних поэтов.

— Например, до бессмертного Фульвия, – сказал Клодий.

— Да, до бессмертного Фульвия, – подхватила его тень.

— А Спурена, а Гай Мутий, который пишет по три поэмы в год, – разве способны были на это Гораций или же Вергилий? – сказал Лепид. – Все старые поэты делали одну ошибку: брали за образец скульптуру, а не живопись. Простота и невозмутимость – вот к чему они стремились. Но мы, нынешние люди, полны огня, страсти, энергии. Мы не знаем покоя, мы хотим быть подобными краскам живописи, ее стремительности, ее движению. О бессмертный Фульвий!

— Между прочим, – сказал Саллюстий, – вы читали новую оду Спурены в честь Исиды? Она великолепна – в ней столько истового благочестия!

— Мне кажется, Исида – самое почитаемое божество в Помпеях, – сказал Главк.

— Да, – отозвался Панса. – Перед ней сейчас все преклоняются; ее статуя изрекает самые поразительные оракулы. Я не суеверен, но должен сознаться, что она не раз серьезно помогала мне своими советами. И жрецы ее так благочестивы! Не то что великолепные и гордые жрецы Юпитера и Фортуны! Они ходят босиком, не едят мяса и почти всю ночь молятся в уединении!

— Жрецы Исиды действительно пример для всех! Увы, в храме Юпитера многое нужно изменить, – сказал Лепид, который готов был изменить все, кроме самого себя.

— Говорят, египтянин Арбак посвятил жрецов Исиды в какие-то глубокие таинства, – сказал Саллюстий. – Он кичливо объявил себя потомком Рамсесов и утверждает, что в его роду с незапамятных времен сохраняются священные и сокровенные знания.

— Без сомнения, у него дурной глаз, – сказал Клодий. – Стоит мне взглянуть на этот лик Медузы, не произнеся заклинания, и я непременно лишаюсь любимой лошади или же в кости мне пять раз кряду выпадают «псы».

— Вот уж это поистине чудо, – сказал Саллюстий хмуро.

— Ты про что, Саллюстий? – воскликнул игрок, краснея.

— Про то, что я разорился бы, если б часто играл с тобой.

Клодий только презрительно улыбнулся.