Книга Запад есть Запад, Восток есть Восток, страница 62 – Израиль Мазус

— Вот это история! — превозмогая смех, с серьезным лицом воскликнул Владимир. — Значит, это для того, чтобы узнать наши страшные семейные тайны, я и путешествовал столько лет?! Подумать только, до чего замечательная семейка у нас собралась! Так ведь и я тоже не подкачал. Был пойман, но когда Бог послал мне брата моего, Гришу, сбежал. И горная стража меня не поймала, в дебрях не тронул прожорливый зверь, пуля стрелка миновала.

Последние слова он говорил уже смеясь. Смеялся так, как никогда в жизни еще не смеялся — со слезами и даже всхлипываниями.

— Вот и хорошо, Володя, что заплакал, вот и хорошо, — проговорила мама, комкая мокрый платок, — а как проплачешься, на душе сразу светлей станет.

— Какой морок, сволочи, на всех нас навели. С чистого листа-то, а? — сказал Владимир, когда смех, наконец, отпустил его.

И тут он вдруг подумал, что как это странно, сколько уже времени прошло, но ни мать, ни отец еще ничего не сказали об Ольге и Филиппе. Со слов Сабурова он знал, что с Ольгой у них есть какая-то связь. Только почему молчат? Там что-то случилось, и они не знают, как об этом сказать? И если вначале он терпеливо ждал, когда они сами заговорят об этом, то теперь, испытывая беспокойство, уже понимал, что сам и не должен начинать этот разговор, чтобы не поставить родителей в неловкое положение. Если они сами не хотят об этом говорить, значит, для этого у них есть какие-то серьезные основания.

Теперь он снова сидел вместе с родителями за столом. Коробочки с орденами и медалями были уже убраны обратно в портфель и унесены в его комнату. Однако справки, необходимые для начала свободной жизни, все еще лежали на столе. Фролов задумчиво наблюдал, как родители жадно вчитываются в них. Там же лежало и письмо на имя министра строительства РСФСР^[16], которое было подписано управляющим треста с просьбой трудоустроить инженера Фролова-Гладких в одно из своих подразделений. Письмо было написано на всякий случай, если поездка в Москву окажется счастливой.

Анастасия Леонтьевна очень долго не выпускала из рук справку об освобождении, читала и перечитывала ее. Наконец, не выдержала:

— Володя, я не понимаю, почему этот документ так написан, будто бы ты все эти годы находился в заключении?

— Не волнуйся так, мама. Если бы я был в заключении, то тогда откуда бы у меня вдруг взялись жена и дети? Это формальный документ для получения паспорта. Чем я завтра и займусь. Хотя, Ангарск, особенно в самом начале, это и был самый настоящий лагерь. Мы, вольные, соприкасались с заключенными постоянно и даже работали вместе с ними.

— Боже мой! Но ведь для тебя это было очень опасно и тяжело морально.

— Да, опасно, почти как на войне, но мне жалко было бросать работу. Меня в Новосибирске Гриша в одну контору устроил. Я в бригаде оказался, где было много бывших фронтовиков. К ним и прибился. Им нравилось, что я стремлюсь к чему то. Когда сдал экзамены и снова аттестат зрелости получил, вся бригада гуляла. А когда институт окончил, я у них уже начальником участка был…

В этот раз, когда Володя говорил, взгляд его был немного рассеян, каким иногда бывал еще в довоенные годы, когда разговаривая, он думал о чем-нибудь другом. Анастасия Леонтьевна это сразу заметила. Раньше ей казалось, что к взрослой жизни это обязательно пройдет. Значит, не прошло. Прежде в такие минуты она всегда весело спрашивала его, о чем он сейчас думает. И он столь же весело и правдиво отвечал ей, пока однажды, извинившись, очень просто не сказал, что то, о чем он сейчас думает, это очень личное.