Книга Кровавая заутреня, страница 61 – Нина Левина

— Несёте караул здесь, — велел он двум кавалеристам, — остальные — за мной.

— Эй, пшиячель! — окликнул его капитан гвардейцев, подъезжая. — Тут наш пост. Забирай своих людей.

— Не могу. Я выполняю приказ.

— Часом наказ лепше не выполнять, — тихо произнёс капитан и отъехал к своим.

Совет капитана о том, что иногда приказ лучше не выполнять, звучал как-то странно. Тушнев задумчиво посмотрел гвардейцу вслед — лицо капитана показалось ему знакомым, только вспомнить он его не мог. С оставшимися кавалеристами Фёдор проехал вдоль всей улицы. Медовая — это сплошь особняки и дворцы. Тут всё было спокойно — никаких подозрительных толп, только отдельные прохожие спешили к костёлам. Фёдор как раз указывал второе место несения караула, когда в ближайшем костёле Девы Марии ударил колокол…

Рыжеволосого Вигеля вообще-то звали Модестом, но имя, данное батюшкой при крещении, настолько ему не нравилось, что он требовал называть его исключительно по фамилии. Модеста он воспринимал как насмешку. Любому, произнёсшему имя вслух, невысокий, сухощавый Вигель мог без раздумий врезать кулаком в ухо, хотя в драки ввязываться не любил. Этим утром в церковь он не собирался, но разбуженный приготовлениями товарищей по казарме, встал и умылся, решив, что самый главный ритуал Великого четверга он совершил. Но раз уж встал — пришлось и одеться, а потом, от нечего делать, заняться починкой штыковых ножен. Согласно предписанию, ножны надлежало убрать с портупеи за ненадобностью, а штык носить, прикреплённым к ружью. Но это хорошо было делать во время боевых действий, а не в мирном городе. Неся на плече ружьё с длинным выступающим штыком, Вигелю казалось, что выглядит он ещё глупее, чем называясь Модестом. Поэтому он предпочитал носить штык в ножнах, висящих рядом с ножнами для короткой сабли. Оружие Вигель любил и относился к нему бережно и трепетно, пожалуй, даже трепетней, чем к представительницам женского пола, коих очень привлекали рыжие усы Вигеля и его дерзкий, немного насмешливый взгляд. Правда, очень странно в последние дни вела себя та самая вдовая пани, которой Вигель частенько помогал чинить замок на входной двери перед сном. Внезапно сменила замок на другой и дверь не открывала, притворяясь, что её нет дома. Но женщины — вообще существа странные, это Вигель хорошо усвоил и ничему не удивлялся.

От его усердия штыковые ножны пришли в ещё большую негодность, Вигель понял, что исправить их не получится и проще заказать новые. Он плюнул, закрепил штык на ружье и одетый улёгся на кровать. Казарма опустела лишь наполовину, зато больше никто не шумел, и можно было ещё немного поспать. Вигель закрыл глаза, и тут послышался звон костёльных колоколов…

Из-за женского недомогания Ульяны Назаровны семейство Кайсаровых решило на утреннюю службу не идти. Панкрат Васильевич даже был рад этому — не надо рано вставать и можно воспользоваться случаем поспать подольше. Он знал, что добрая половина его полка сегодня разойдётся по церквам и костёлам, поэтому торопиться было некуда. Но Ульяна Назаровна всё равно подняла его на рассвете, заставила умыться и позволила снова улечься в постель, после того как подполковник пообещал сходить вместе с Кати в церковь на вечернюю службу. Обещание Панкрат Васильевич дал легко. Ему с детства нравилась Служба двенадцати Евангелий, когда свечи зажигают и гасят двенадцать раз. Храм то погружается в полную темноту, то снова озаряется яркими всполохами маленьких огоньков, и это всегда так торжественно и волнительно. Но больше всего Панкрату Васильевичу нравилось выходить с огоньком из церкви и спешить домой, защищая его от ветра. Дома этим освящённым огнём надлежало «запечатать» двери от нечистой силы крестом, выведенным копотью на притолоке. Отец подсаживал маленького Панкратушку, и тот старательно выводил огоньком чёрный жирный крест, а потом с гордостью посматривал на него весь год, представляя, как по ночам целая стая чертей бьётся снаружи в дверь, но почувствовав крест, с воем отчаяния убегает. Панкратушка давно вырос и превратился в лысеющего Панкрата Васильевича, но волнение и радость оставались прежними. Только черти в его воображении потускнели и теперь представлялись жалкими скособоченными фигурами. Снаружи хватало других серьёзных напастей, и от них подполковник старался уберечь свою семью.