Книга Суженый мой, ряженый, страница 65 – Вера Мосова

— Хозяева! Поговорить надо!

Внутри послышалось какое-то шевеление, и вскоре перед ним появились двое мужиков с заспанными рожами. Они щурились от солнца и недобро смотрели на Устина. На одном из них была надета дедова косоворотка, а поверх неё – бабушкина плюшевая душегрейка. Второй был обряжен в дедов зипун. Да и штаны, которые были на нём, показались Устину знакомыми. Совсем недавно купил он их на рынке, удачно продав пару лаптей той самой Нюте, что была сестрой Анастасии. От мужиков разило перегаром. Гость поморщился, он не выносил этого запаха.

— Чего тебе? – спросил тот, что в рубахе.

Устин пристально осмотрел его с головы до пят и увидел, что на нём ещё и дедовы сапоги надеты. Сапоги эти дед берёг, надевал только по большим праздникам, а чаще ходил в лаптях. Выходит, что для этого злодея он их хранил. Устину стало совсем горько.

— Спросить хочу, по какому праву вы в моём дому хозяйничаете? – злобно проговорил он.

— А кто сказал, что у нас нет такого права? – ответил другой, скаля жёлтые зубы.

Устин понял, что нормального разговора с этими супостатами у него не получится, и скомандовал:

— Быстро снимайте чужие вещи!

Мужики дружно загоготали.

— А ты, кержак, попробуй, сними их с нас! – ответил тот, что в зипуне.

Устин ловко скинул с плеча ружьё и стрельнул в воздух, те не сдвинулись с места, насмешливо глядя на него.

— А ты грешишь, кержак! – явно издеваясь, проговорит тот, что в рубахе. – Не боишься Бога-то, что ли? Ваша вера запрещает насилие!

Второй выстрел он направил им под ноги. Мужики заорали, а Устин тем временем мысленно творил молитву, прося у Господа прощения за то, что он тут учинил. Нельзя так, не по-божески это. Но у него нет выбора. Нелюдям надо давать отпор.

Тот мужик, что был в рубахе, перекрестился, другой начал снимать зипун, но трясущиеся руки мешали ему это сделать.

— Ты чё, кержак? Бога не боишься? Нельзя так! Тебе же вера твоя не позволяет! – заговорил он.

— А тебе твоя позволяет? – вскипел Устин. – Тебе можно хозяйничать без спросу в чужой избе? Можно красть чужой урожай? Убивать невинную скотину ради живота своего?

— Дык, ты бы и сам его забил! – возразил мужик.

— Забил бы! Но это я его взрастил! Он мой! А ты украл!

Мужик в сапогах тем временем резко нагнулся, и Устин успел заметить в его руке нож, вынутый из голенища. Он слегка уклонился, и в тот же миг лезвие, блеснув, просвистело рядом с его ухом, потом с глухим звуком вошло в ствол кедра, что стоял позади. Устин нажал на курок, и мужик с диким воем схватился за ладонь руки, только что метнувшей нож. Второй злодей упал на колени. Вид крови привёл Устина в замешательство. Он не хотел этого, как-то всё само собой получилось. Держа мужиков на прицеле, он отступил к дереву, вынул из ствола нож и, пока злодеи приходили в себя, ушёл от греха подальше, мысленно творя молитву во спасение своей души.

Всё вышло не так, как он хотел. Он к их совести взывал, желал вернуть своё, по праву ему принадлежащее. Что же теперь делать-то? Уходить надо, не будет ему тут жизни, права Анастасия. Не зря она так напугалась в прошлый раз. Это не люди, звери. Нет, они хуже зверей, и он сам сегодня уподобился им. Устин встал перед иконой и долго клал поклоны, шепча молитву. Завтра он уйдёт отсюда. Навсегда. Он сложил свою походную котомку, зашёл в сарай, окинул взглядом полку, стоящие в углу инструменты и нехитрые орудия крестьянского труда, и мысленно простился со своей отшельнической жизнью. Потом сходил на могилы деда с бабкой, попросил у них прощения, что вынужден покинуть их так неожиданно. Что же делать, коли другого пути у него нет? Конечно, помимо того, что быть убитым этими злодеями. Они не простят ему раненой руки, он знает. Эти безбожники непременно явятся мстить, лишь только придут в себя.