Книга Счастливчик, страница 157 – Рене Леблан

— Всё думаешь, что я заигрываю с Мишелем? — раздражённо спросила Николетт. — Но это же полная чушь!

— Мой дядя в Венгрии… он ведь никогда тебя не видел, — перебил её Окассен. — Как он мог подобрать все эти платья тебе по росту и размеру? Я знаю, кто это подбирал, и понимаю, почему!

Николетт молча вывернулась из его рук, подошла к окну и распахнула ставни. В комнату потянуло осенней сыростью. Далеко-далеко в лесу раздался жуткий крик.

— Что это? — испуганно спросила Николетт.

— Просто выпь кричит, — невозмутимо ответил Окассен. — Что с тобой? Тебе опять больно вспоминать о нём?

Она помолчала, словно сдерживая слёзы, а может быть, гнев.

— Платья были с запасом, как сейчас шьют всю модную одежду. Выбирала Анна, и да, она спрашивала Бастьена, какого я роста и комплекции. Что в этом плохого? — печально ответила Николетт.

На душе у неё стало пусто. Вся радость последних дней вылилась, как вода из прохудившегося кувшина.

— Он до сих пор думает о тебе, — ответил Окассен. — И кольцо с алой и белой розой, я же понимаю, что это значит.

В голосе у него была неподдельная боль. Николетт закрыла лицо руками и тяжко вздохнула.

— Это значит только одно — ты так и не вылечился, — с тоской произнесла она.

— Почему? — встрепенулся он. — Разве я сейчас не в своём уме?

— Человек в своём уме не станет изводить жену мерзкой ревностью без всяких оснований. К кому ты ревнуешь? К тому, кто живёт в счастливом браке за сотни лье отсюда?

Окассен хотел возразить, но Николетт продолжала тихим, но твёрдым голосом:

— С дочкой так и не помирился, крестьян обидел, кузена, который вылечил тебя, подозреваешь в каких-то глупостях…

— Насчёт кузена, признаю, я был неправ, но в остальном…

Николетт захлопнула ставни и, стоя спиной к мужу, стала раздеваться на ночь.

— Если это не болезнь, значит, ты просто злой человек, Окассен, у тебя чёрная душа, — с горечью произнесла она.

Он в ярости тряхнул головой, но сдержался. Сдавленно проговорил:

— Может, я и плохой, но я боролся за тебя до конца. Не так, как тот, кто женился, едва отъехал на десять лье отсюда.

Николетт вздрогнула, согнула шею, но промолчала. Стёрла пальцем единственную слезу, соскользнувшую по щеке. Окассен осторожно положил ладони ей на плечи.

— Я не злой человек, Николетт, а просто очень, очень несчастный. Судьба меня обидела прямо с рождения, не знаю, за что. И как бы я ни старался, всё получается плохо.

Николетт не выдержала, прижала его к себе, как делала со своими детьми, когда они плакали. Молча погладила по волосам.

На другой день Николетт пришлось встать на час раньше, чтобы подготовить воскресную одежду перед мессой. Она хранила её в отдельном широком ларе, где вещи не мялись, но с утра всё равно доставала заранее и вешала на кухне на распялках. От одежды благоухало лавандой, которой Николетт всегда пересыпала сундуки.

— Скоро Роберу придётся шить новый костюм, — пробормотала она. — Вырос за год на пол-ладони!

Самой Николетт воскресное платье ещё не стало мало. Она совсем не набрала веса, кажется, наоборот, похудела. Впрочем, так происходило с ней в начале каждой беременности, потому что аппетит пропадал.

На лестнице послышалось тихие шаги. Это была Анна — с распущенными волосами, в алой шали поверх роскошной ночной рубашки.