Книга Счастливчик, страница 73 – Рене Леблан

Сам Окассен не разделял чувств матери к маленькой Бланке. Он вёл себя так, словно этого ребёнка не существует. Лишь когда девочка ревела часами, ворчал сквозь зубы:

— Вот мерзкое создание!

Сына, наоборот, обожал — таскал его на руках, целовал, с гордостью показывал гостям. Когда Николетт кормила Робера грудью, Окассен смотрел на неё благоговейно, как на мадонну. Но стоило ей взять на руки маленькую Бланку, Окассен морщился и уходил из комнаты.

Она уже не возмущалась и не сердилась из-за его поведения. Давно поняла — он любит людей, как волк овец. Только чтобы сожрать, насытить свой плотский голод, самолюбие или тщеславие.

Николетт не позволяла гневу и тоске терзать свою душу. Она посвящала всё время детям — кормила, пеленала, укачивала. Колыбель стояла в её спальне, и Николетт была рада, что под этим предлогом удалось временно выселить Окассена вниз. Она сказала, что младенцы помешают ему спать, а ей самой послеродовые крови ещё не позволяют исполнять супружеский долг.

Окассен вернулся с охоты и застал дома одну Николетт. Мадам Бланка отправила служанок на реку стирать бельё и сама пошла с ними, чтобы надзирать за работой.

— Ты голодный? — спросила Николетт. — Я не думала, что ты так рано вернёшься. Только суп успела сварить. Но если хочешь, я тебе сделаю ещё яичницу с салом.

— Сделай, — согласился он, бросая на скамью у очага свою добычу — зайца и двух куропаток. — Умираю, есть хочу. Только сначала помоги мне ополоснуться.

Они вышли во двор. Николетт принесла ведро воды и стала поливать ему ковшом голову и плечи.

— Видел оленя, — рассказывал Окассен. — За Серым болотом. Надо бы выследить его завтра.

Николетт подала ему полотенце и вернулась в дом. Отнесла в трапезную миску супа и хлеб, а сама занялась яичницей. Настроение у неё было лёгкое, запах спелых яблок из сада будил спрятанные глубоко внутри приятные мысли.

И вдруг за стеной раздался громкий вскрик Окассена. Николетт в испуге вбежала в трапезную. Он сидел в кресле, поджав под себя ноги, и лицо его было перекошено от ужаса.

— Что с тобой? — спросила Николетт.

Он вытер со лба пот. Пробормотал, с трудом выговаривая слова:

— Крысы… такие громадные… три штуки… Они проскочили прямо у меня под ногами.

— Здесь, в трапезной? — удивилась Николетт. — Я никогда не видела здесь крыс. Тут же всегда сидит Мину.

Она кивнула на свою серую кошку, спавшую в корзинке у очага.

— Они были здесь. Клянусь! И такие огромные, величиной больше, чем твоя Мину!

— Я не знала, что ты боишься крыс, — пожав плечами, сказала Николетт и вернулась на кухню.

Не успела она переложить яичницу на тарелку, как Окассен снова закричал. Прибежав, Николетт увидела, что он с ужасом смотрит на пол.

— Боже милостивый, да что с тобой! — воскликнула Николетт. — Ты даже хлеб уронил!

— Опять они, — сдавленно проговорил он.

Левая бровь у него странно подёргивалась, в глазах было незнакомое выражение — как будто он не узнавал знакомой с детства комнаты. Николетт обошла все углы. Нигде не было ни нор, ни щелей. Ей стало не по себе. Выдумывает он или ему, правда, мерещится то, чего нет? Она краем глаза посмотрела на мужа. Он спокойно хлебал суп, и лицо у него вновь стало обычным.

Наверху заплакал младенец. Николетт узнала голос Робера. Он всегда кричал звонко, в отличие от маленькой Бланки, голосок которой был пронзительным и вместе с тем хрипловатым. Николетт бросилась было на крик, но Окассен ухватился за её передник.