Книга Счастливчик, страница 95 – Рене Леблан

Жизнь с жестокой ухмылкой отвечала — никуда! Вестей от Бастьена не было. Николетт оставалось только месить тесто, потрошить зайцев, прясть, кормить грудью Дени. Она не полнела, как другие замужние женщины, а сохла. Руки её огрубели от тяжёлой работы, лицо почти всегда было печальным. Красота Николетт становилась всё более тонкой и болезненной. Вечный дым от очага, солонина, сырые комнаты — откуда тут взяться здоровому румянцу?

«Ещё пять таких лет, и я превращусь в старуху», — с горечью думала она.

Окассен тоже постоянно пребывал в мрачном настроении. С наступлением осени из него словно ушли все силы и бодрость. В солнечные дни он оживлялся и немедленно ехал на охоту или в гости. А во время дождей становился просто невыносимым — раздражался по малейшему пустяку, орал на Николетт, а слуг осыпал затрещинами ни за что ни про что. Даже мать боялась его в такие дни.

Тёмными осенними ночами Окассена терзали кошмары. Он просыпался с криками, весь в ледяном поту, прижимался к Николетт, пересказывал ей свои жуткие сны. Пару раз ей даже приходилось среди ночи поить его успокоительными отварами.

Случилось, что в один из этих мрачных дней Окассен остался дома один. Мадам Бланка поехала навестить приболевшую жену своего брата Гийома, взяв с собой Николетт и двух старших детей. Дамьен Маризи отправился сопровождать дам, а Окассен отказался, сославшись на то, что в гостях «соберётся одно бабьё». На самом деле, его мучила сильная головная боль, но он сказал об этом только Николетт.

— Не говори матушке, — попросил он. — Она станет обсуждать это со своей роднёй, а те вечно вспоминают, как я родился весь синий и чахлый. Как будто это моя вина!

— Конечно, не скажу, — ласково ответила Николетт. — А ты выпей вот этого отвара и ложись спать в трапезной на лавке. Жилонна всегда на кухне, поэтому тебе будет не страшно.

Но едва хозяйки уехали, Жилонна ушла наверх, сортировать бельё и одежду перед стиркой. В кухне осталась Урсула. И уже через пять минут она перешла в трапезную, к Окассену.

— Ну, что? — раздражённо спросил он, почувствовав на себе её взгляд. — Чего тебе надо?

— Все ушли. Мы с тобой тут одни, — тихо сказала она.

Подошла ближе к очагу, у которого сидел Окассен. Опустилась на колени на оленью шкуру, лежащую у кресла.

— Уйди отсюда, — глухо произнёс Окассен. — Нечего тебе тут делать.

— А если так? — спросила она, положив ладони ему на бёдра.

И медленно повела их вверх. На губах её играла дерзкая улыбка, ресницы то затеняли глаза, то внезапно обнажали их пылкий блеск.

— Слушай, отстань по-хорошему, — вяло проговорил Окассен. — Я не хочу изменять своей жене.

— А тогда, в конюшне? Тогда это была не измена? — спросила Урсула, и уже потянула за шнурки на поясе его штанов.

Окассен шлёпнул её по рукам.

— Я уже исповедовался в том грехе. И мне его отпустили. Больше не хочу. А ты? Тебе не стыдно перед твоим музыкантом? Ты же его любила.

— Он хороший, — тихо ответила Урсула. — Но он не умеет, как ты.

Она вновь обхватила руками колени Окассена и заискивающе посмотрела ему в глаза:

— А Николетт не умеет, как я.

Окассен так и подскочил в кресле. Оттолкнул Урсулу ногой.

— Отвяжись ты от меня, ведьма! Лезешь, как сука в течке! Пошла вон, пока я тебе не врезал!

Урсула отскочила к двери. А пороге обернулась и бросила на Окассена такой злобный взгляд, что он содрогнулся.