Книга Кощеева гора, страница 106 – Елизавета Дворецкая

— Я сказал, и ты слышала. – Равдан подошел к дочери вплотную, глядя на нее сверху вниз: она уступала ему ростом более чем на голову. – Ты позовешь Торлейва на ваши гулянья. Будешь с ним приветлива. Можешь подмигивать, заигрывать и все такое, что у девок водится. Мне нужно, чтобы он на тебя клюнул. Так ты позвала его или нет? Отвечай.

Он говорил негромким, ровным голосом, но его присутствие подавляло Рагнору само по себе. Она глубоко вздохнула. Отец держался спокойно, но она знала – при малейшем намеке на неповиновение эта крупная рука неуловимо быстро отвесит такую пощечину, что в ушах зазвенит.

— Да, – быстро выдохнула она. – Мы его позвали. Он придет.

— Правда? – Равдан слегка наклонился к ней.

Он был проницателен, хорошо знал свою строптивую дочь и угадывал все ее попытки солгать.

— Истовое слово. – Рагнора заставила себя взглянуть ему в лицо, и у нее слегка закружилась голова, будто она и правда смотрела в глаза из Кощного Подземья. – Мы его встретили у Миродара в доме. Позвали завтра к нам в беседу, при Миродаре и всех его ближиках. И девки со мной были. За ним пойдут и со всей честью приведут. Если сам не передумает.

— Ну, смотри, – более мягким тоном, в котором можно было даже расслышать одобрение, ответил отец.

Равдан сделал шаг назад и стал расстегивать пояс: дело выяснено, можно и спать. Ведома встала и сняла прялку со скамьи. Все повторяется, думала она. Рагнора мало походила на нее во всем, кроме одного: как сама Ведома в юности враждовала со своим отцом, Сверкером, так теперь ее подросшая дочь враждовала с Равданом – главным предметом раздора между Ведомой и Сверкером, из-за чего тот и пустил слух, будто Ведома три года прожила у Кощея. Это была, как видно, их родовая доля, и Рагнора так же мало хотела повиноваться своему отцу, как ее мать когда-то – своему.

Укладываясь спать, Ведома косилась на Равдана. Он казался спокойным – поверил, что его воля выполнена. Но Ведома видела по лицу дочери: что-то не так. Та сказала не все, и здесь, как во многом другом, своя воля для нее важнее отцовской.

* * *

Проводив Остромиру на княжий двор, Дединка пробралась в девичью избу, где на полатях лежал ее простой постельник, набитый пухом рогоза, и одеяло из двух овчин. Ее никто не ждал со светом, и пришлось пробираться на ощупь, стараясь не шуметь, ни на что не наткнуться и никого не потревожить. Хлина, русинка-ключница, услышит и разворчится, завтра весь день будет поедом есть. Пробраться тихо для Дединки труда не оставляло: не в первый раз. В темноте она скинула свой мужской наряд – порты и короткую рубаху, и оделась в обычную, женскую, благо изба еще не остыла после топки. Переменила вязаные чулки на сухие и забралась на полати. Улеглась, укрылась и закрыла глаза. И тут… киевский гость как будто опять оказался перед ней. На сон оставалось мало времени: до света ей придется вставать и идти с другими челядинками доить коз и коров, делать сыр, сбивать масло, варить кашу для гридницы. Но как тут заснешь, если он все не уходит? Не отпускало чувство, что молодой киевский гость совсем рядом, стоит возле нее – а теперь уже и лежит, – смотрит в глаза и смеется, будто она – невесть какая потеха.

Зачем она позвала его на гулянья? Только ли наперекор Рагноре, которая еще утром ясно сказала: киянина не зовем? Не хочет – не надо, ее дело. И тем более стоило ли Дединке за него так радеть – напугал ее, чуть не задушил, наземь опрокинул, синяков наставил. Мать-земля, как она испугалась, когда он вдруг сорвал с нее пояс – так ловко, будто дело привычное. Забыла даже, что на ней мужское платье и он ее принимает за отрока.