Книга Клинок трех царств, страница 107 – Елизавета Дворецкая

— Ты со мной? – удивилась Эльга: за несколько лет Мистина прекрасно запомнил, когда она посещает церковь, где ему делать нечего.

— Пройдусь до торжка, – беззаботно ответил он, будто собирался лишь убить лишнее время.

— Что-нибудь выяснилось? – Эльга села на скамью возле ларца с украшениями. – Альв у папаса разузнал, кто к нему ходил?

— Кое-что, но пока толку мало. Ходил к ним много кто. Жидинов не было, баба Плынь тоже не заглядывала. Предславова чадь нередко бегает, особенно бабы и девки к Платониде, она их петь учит. Витляна моя с ними тоже, да и Величана.

— Немцы были?

— Были. В тот первый день, как они на пение пришли, папас их сам к себе в гости завел ради братской любви.

— И что?

— В избе они были, где Псалтирь лежит – видели. Но клянется, что одних не оставлял их там, а при нем они книгу изрезать никак не могли. Разве что глаза отвели.

— Да что ж они за чародеи! – Эльга всплеснула руками. – Папасу глаза отвели, с волхвитой про жаб сговорились, на крыльцо Вуефасту подкинули, да так, что никто не видал, не слыхал. И откуда они все знают про нас? В воде видели?

— Папасу беречься бы надо. Альв говорит, еще пока он там был, в ворота с торжка камни бросали, даже во двор попали раз или два. Кричали слова нехорошие. Альв с дренгами крикунов разогнал, но неровен час – опять придут.

— Камнями? – Эльга широко раскрыла глаза, держа в руке золотой греческий браслет с жемчугом. – Из-за чего?

— Да болтают, будто то жабье заклятье у папаса в книге сыскалось, стало быть, он и есть колдун.

— Какой бред! Это же не заклятье было…

— Народишку не объяснишь. Это от Игморовой братии слух идет. Тови говорит, пытался им растолковать, да куда там…

— Я со Святшей поговорю! – Эльга нахмурилась и встала. – Нынче же пошлю за ним. Пусть он братию свою уймет.

— Поговорить нехудо. Но разговоров еще будет много. И в народе брожение, и Святшин двор весь ощетинился: Желька зла на Славчу, Хрольв на Игмора, Вуефаст на всех, что его теперь на торгах «жабьим воеводой» кличут… Не двор у него теперь, а чертова свадьба.

Браня засмеялась было, но зажала себе рот рукой, понимая, что дела-то не смешные.

— А Красен зол на меня, – закончил Мистина. – Он не без подозрения, что мои отроки его мать удавили, а никакие не бесы. Асмунд вчера мне говорил. Но сильно кричать Красен пока не смеет: люди верят, что бабка была не без вины, жаб она сушила. Однако если поверят, что твой грек – главный злыдарь, то мне бабку Плынь еще припомнят.

— Ну так не пора ли их в поруб? – Эльга тревожно нахмурилась. – Пока еще кого не удавили.

— Взять недолго. Но как их уличить? С денариями своими они на торг ходят, тот, что мы у бабки нашли, мог через пятые руки к ней попасть. Грамота жабья – писать мало кто умеет, но не только немцы. А главное-то – пусть бы мы их повесили, это никого в их вине не убедит. О греческом заклятье знает последний глухой дед. Нужно хоть какого видока, чтоб на немцев показал. А была одна бабка, да и ту удавили…

Едва выехав со двора, Эльга убедилась: Мистина ничуть не преувеличил. Уже перед торжком стало заметно прибавление толпы. Оружники Мистины ехали впереди, расчищая дорогу, потом он сам, потом Эльга и Браня в окружении двоих бережатых, потом шли испуганные служанки, а замыкали строй еще четверо бережатых Эльги. Хорошие кони, круглые красные щиты, блеск оружия и суровые лица варягов создавали вокруг княгини живую крепость. Торжок заполнила толпа, но перед церковью было пусто. Появление княгини встретили гулом. В церкви уже шла служба, но молящихся было всего десятка полтора – Острогляд, Станимир с семействами, и то без детей.