Книга Клинок трех царств, страница 197 – Елизавета Дворецкая

А может, она и думает о любви. Мелькнуло лестная мысль, что он сам нечаянно ее пленил, но эту мысль Хельмо отогнал: влюбись девушка в него, не помогала бы его любви к Витиславе. Если обручение расстроится, ведь не одна Витислава получит свободу. Ее жених – тоже… А что жених хорош, сказала мать девушки. Уж не сгубило ли обручение Унегостя с Витиславой надежды другой невесты?

Заговорщики прошли выпасы, потом огороды за плетнями, где на черных грядах зеленели ростки всякого овоща. Миновали небольшой табун возле мелкой речки. Показались еще несколько низеньких домиков под соломенными крышами. Возле толстой старой ветлы Явислава остановилась и знаком подозвала Хельмо к себе.

— Вон ее изба. – Она показала вперед. – Теперь идем со мной. Я буду говорить. Надо будет дать ей кусочек серебра – у тебя есть?

Хельмо не понял, чего она хочет, но Явислава показала кошель у него на поясе, и он закивал: средства на оплату колдовства найдутся.

Дальше они пошли вместе, да и стемнело уже настолько, что он сам едва видел лицо девушки. Залаял привязанный пес, но никто не вышел. Низкая изба чуть не по оконца была зарыта в землю – колдунья живет как в могиле! Явислава сошла по ступенькам к двери и постучала. Выждала, вслушиваясь в тишину внутри, постучала еще.

— Видать, спит, – шепнула она Хельмо. – Одна живет.

Живет? Или умерла, подумал Хельмо, слушая мертвую тишину внутри. Если колдунья знается с дьяволом, то и смерть не помешает ей творить свои черные дела. Он так сосредоточился на этой мысли, что когда внутри послышался стук, обозначавший движение, содрогнулся и чуть не подпрыгнул. Явислава схватила его за руку – померещилось, что немец пытается сбежать.

— Да не бойся ты! – яростно шепнула она. – К ней все ходят со всякой нуждой, не съела она еще никого! Ее большие люди уважают, у нее среди княжьих ближиков родичи есть…

Вникнуть в это Хельмо не успел. Дверь отворилась со скрипом, будто гробовая крышка – так ему подумалось, хотя он никогда не слышал, как отворяется крышка уже однажды закопанного гроба. Снаружи значительно стемнело, только желтые, разбавленные красным полосы заката освещали синие облака, но тьма в дверной щели казалась куда более жуткой, чем снаружи.

— Кого там лихой принес? – окликнул из щели старушечий голос. – Паробки, вы? Жельковичи?

— Баба Плынь, мы не паробки, мы по делу к тебе! – ответила Явислава. – Дедки в дом!

Послышалось недовольное бормотание, но, как видно, хозяйке не были в новинку неведомые гости, приходящие, как стемнеет. Из щели приоткрытой двери слышалась возня и стук – там выбивали огонь. Потом щель приоткрылась шире, и Явислава сделала Хельмо знак – пойдем. Он не сразу решился сделать шаг, задержался, чтобы перекреститься и прошептать «Салве, Регина, Матер мизерикордиа^[113]»… Явислава потянула его за руку. Хельмо ощутил, что девушка слегка дрожит: видно, и для нее этот ночной поход был делом необычным и страшноватым. И, как водится, его собственный страх утих: раз уж он пришел с ней сюда, то его долг – защитить ее, если найдется от чего.

Они вошли и встали у двери, прижавшись друг к другу и выжидая, пока глаза привыкнут.

— Дедки в дом! – повторила Явислава.

— Заходите, коли пришли, – ответили из темноты.

Перед ними во тьме металось белое приземистое пятно, Хельмо даже показалось, это какое-то животное вроде белой свиньи, и опять стало жутко. Но тут по избе разлился желтый свет: хозяйка наконец запалила лучину и вставила ее нижним концом в щель между камнями печи. Эта печь ужаснула Хельмо: у себя дома он привык к открытым очагам, а богатые покои отапливались горячими углями, которые доставляли туда в жаровнях. В Ратных домах тоже был большой открытый очаг. Здесь же в ближнем углу громоздилась гора серовато-белесых камней, и он не сразу понял, что это такое. Зачем в дом тащить груду камней?