Книга Клинок трех царств, страница 237 – Елизавета Дворецкая

— Научи меня каким-нибудь вашим словам, – попросила Витляна. – Мне нравится ваша речь.

— Это иметь легко. – Деневер сел и повернулся к ней. – Наша речь – легко. Скажи один слово: серетлек, и ты сказать как сразу много слов.

— Серетлек? – неуверенно повторила Витляна. – А что это значит?

— Это значит: я тебя люблю.

Витляна слегка опешила, не зная, засмеяться ей или возмутиться: ее заставили сказать, будто она его любит… Но разве это не правда?

Опираясь рукой о траву, Деневер придвинулся к ней. Его яркие карие глаза светились совсем близко от ее лица, на губах играла мягкая влекущая улыбка.

— Серетлек, ты мой самый красный золотой солнце, аз элет файара эшкюсём^[125].

Витляна сама не поняла, как ее глаза закрылись, словно не выдержав света этих звезд, и в тот же миг губ коснулся первый бережный, но уверенный поцелуй…

* * *

Деневер провожал ее, ведя за собой коня, почти до самого Витичева, до тех последних кустов, где их уже могли бы увидеть от ворот крепости и тем более дозорные со стены. Вечерело, запели соловьи, и оттого еще тоскливее было отпускать его в угорский стан, чтобы самой идти в город.

У тех кустов он поцеловал ее в последний раз, и она бегом пустилась догонять девчонок: те далеко опередили ее и со скучающим видом ждали у ворот. Тормар наказал им не оставлять Свенельдову внучку одну, и они все время мялись где-то поодаль, сами весьма недовольные. В свои годы они прекрасно все понимали: у самих на уме были только Тормаровы отроки и всевозможные любовные шашни. Но Витляне было все равно, кто на них смотрит и что думает: мерцающее облако счастья отделяло ее от всего мира надежнее каменной стены. «Вирагом, вирагом! – звучало у нее в мыслях, пока она входила в ворота. – Цветочек мой, цветочек! Те энгемет, эн тегедет. Я – тебя, а ты – меня». Каждое из этих слов казалось ей прекрасным, при каждом вздохе по телу растекалось ощущение счастья. Никогда раньше она и не думала, что можно испытывать такое блаженство только от того, что кто-то учит тебя песне на незнакомом языке.

Уже привычным путем она прошла от ворот к Тормаровой избе, поднялась на крыльцо…

— Хейльду! – Какой-то парень из сидевших на скамье под навесом, ближе всех к двери, вскинул ладонь.

Витляна с изумлением узнала Хавльдана, из бережатых ее отца: Хальвдан был варяг, датчанин, и разговаривал на северном языке.

— А ты что здесь… – начала она, но Хальвдан молча сделал ей знак в сторону двери.

Этот знак Витляна тоже знала: так бережатые между собой обозначали присутствие господина.

Витляна вошла – и обнаружила у стола, рядом с Тормаром и двумя-тремя его десятскими, своего отца.

Совершенно растерявшись, она застыла у двери. Не то чтобы чего-то испугалась. Просто за эти четыре-пять дней все для нее настолько изменилось, что вторжение привычных лиц из привычной киевской жизни произвело такое же впечатление, как тяжелый камень, с размаху влетающий в тонкую ледяную корку на воде.

— Моя дорогая! – Мистина увидел ее и широко улыбнулся. – Заходи.

Он встал и пошел ей навстречу, наклонился, поцеловал. Судя по его довольному виду, дочь была в милости, будто и не случалось между ними никакой размолвки.

— Ты… за мной? – с замиранием сердца вымолвила Витляна.

Мысль эта, такая внезапная, будто она намеревалась поселиться в Витичеве навсегда, поразила ее ужасом. Отец же ставил ей какое-то условие возвращения, которого она не собиралась выполнять, а значит, и не ждала отъезда, да и не желала. За все это время она лишь раз вспомнила о Хилоусовом мече. Торлейв сказал, что его нет под громобоем, значит, она не знает, где он сейчас, а раз не знает, то и отцу передать не может. А раз не может, то и в Киев он ее не вернет, – так ей думалось, но возвращаться туда, покинув Деневера, она вовсе не хотела. Отец, явившись, будто гром с ясного неба, грозил уничтожить ее счастье. Да и сейчас уже оно казалось сном: так, проснувшись и видя лица домочадцев, вспоминаешь незнакомые лица из сна.