Книга Королева не любившая розы, страница 94 – Ева Арк

Но сначала поутру в Глатиньи арестовали канцлера, которого препроводили в Шатоден. В крепости этого города Мишель де Марильяк и скончался в 1632 году. Арест его брата-маршала 23 ноября тоже прошёл без инцидентов. Только после этого о решении короля сообщили Марии Медичи. Причём сын требовал от неё одобрить его действия. Королева-мать не могла поверить своим ушам и хотела немедленно ехать в Версаль, но Людовик уже сам был в пути. Люксембургский дворец мгновенно опустел, а с Марией Медичи случился нервный припадок. Одна лишь Анна Австрийская сохранила присутствие духа. Понимая, что ей придётся снова терпеть преследования, ревность и злобу влюблённого кардинала, она улеглась спать вся в слезах.

С лёгкой руки записного придворного острослова Ботрю, графа де Серрана, 11 ноября 1630 года вошло в историю как День одураченных.

Ги Бретон так описывает чувства короля Франции после Дня одураченных:

— Со следующего дня, освободившись от забот, которыми причиняла ему своими надоедливыми жалобами королева-мать, Людовик ХIII мог полностью посвятить себя мадемуазель де Отфор…

Тем не менее, король рано расслабился.

— Ноябрьский переворот, – утверждает Екатерина Глаголева, – был воспринят общественностью как победа «добрых французов» над происпанской партией. Однако этой партии обрубили крылья, но не голову.

Мария Медичи всё ещё состояла в Королевском совете, и Людовик не терял надежды привлечь её на свою сторону. Судя по донесениям итальянских дипломатов, именно через королеву-мать шла утечка важных сведений: испанский двор был в курсе всего, что говорилось в Совете. Тем более, что Анне Австрийской запретили принимать Мирабеля, а настоятельнице Валь-де-Грас было предписано не позволять ей давать аудиенции в монастыре. В то же время, через испанского посла Мадрид и Вена давили на флорентийку, добиваясь отставки Ришельё.

— Мы знаем, что Мирабель явился сюда с недобрыми намерениями, – заявил Людовик венецианскому послу Контарини во время аудиенции. – Я предпринял всё, что мог, чтобы умилостивить королеву, мою мать, но поскольку ничего не мог от неё добиться, то заявил ей, как и всем прочим, что я намерен поддерживать кардинала против всех, ибо его несчастья и мои собственные происходят от испанцев.

(Намёк на Анну Австрийскую?)

Мария Медичи так и не поняла, что давно уже не властна над Людовиком, несмотря на всю сыновнюю почтительность, которую он по-прежнему ей выказывал. Когда 19 ноября мать и сын увиделись в Сен-Жермене, Мария повторила:

— Я больше не желаю видеть Ришельё!

— А я буду стоять за кардинала до самой смерти! – был ответ короля.

Через два дня, принимая делегацию магистратов, он снова повторил:

— Вы знаете, куда завела королеву, мою мать, её враждебность к господину кардиналу. Я уважаю и почитаю матушку, но я намерен помогать и защищать господина кардинала от всех.

Узнав об этом, Мария Медичи взвилась, как ужаленная, и заявила:

— Эти слова моему сыну были подсказаны Ришельё!

Флорентийка всё ещё не осознавала, как больно ранит сына, считая его внушаемым и несамостоятельным да ещё говоря об этом публично. Но если для Людовика теперь было делом чести настоять на своём, то кардинал снова перепугался (или сделал вид) и стал оправдываться перед королевой-матерью, прося её доверенных лиц уверить её, что он здесь ни при чём. Но королева-мать не желала никого слушать.