Книга Дорога радости и слез, страница 76 – Донна Эверхарт

Разомкнув объятия, папа сказал:

— Значит, так, сейчас завтракаем, а потом собираем все, что может пригодиться, и уезжаем.

Отчасти я ожидала, что мама начнет возражать и говорить, что она никуда не поедет, но этого не случилось. Она казалась совершенно измотанной, словно все ее желание спорить сгинуло вместе с рухнувшим сараем. Впрочем, может, мама и была права, когда говорила, что сейчас уже совершенно неважно, что мы предпримем. Я забралась в шалаш и принялась расталкивать Лейси. Она лежала ко мне спиной, и потому я не видела ее лица. Когда она не пошевелилась, я склонилась над ней и положила руку на ее бок. Я чувствовала, что сестра еще дышит – медленно и размеренно, словно она все еще крепко спала.

Я снова ее потрясла.

— Лейси, вставай.

Она перевалилась на спину и принялась тереть лицо. Когда сестра на меня взглянула, я обмерла. Спутанные волосы, бледная как смерть, ни кровинки. Я поняла, надо торопиться, а то не ровен час мы и ее потеряем. Лейси очень мучилась, но в силу своей немоты не могла никому пожаловаться. Ее жалкий вид причинял мне буквально физические страдания. Все те далеко не самые лицеприятные чувства, которые я испытывала к ней накануне, исчезли без следа.

Я ласково погладила ее по руке и сказала:

— Папа вернулся. Он привез еды. Сейчас покушаем, и тебе станет легче. Пошли.

Она перекатилась и на четвереньках выбралась из шалаша. Я последовала за ней. Мы собрались вокруг костра и принялись завтракать. Мы ели молча – тишину нарушало лишь звяканье ложек о жестяные тарелки и потрескивание дров в костре. Я отдала Лейси часть яичницы, бекон и половину кукурузной лепешки. Я подумала о надвигающейся зиме. Если у меня и оставались сомнения в том, что нам надо уезжать, ответом на них было состояние сестры. Решение остаться станет для нее смертным приговором. Руки, в которых она держала тарелку, тряслись, а ложка, когда она отправляла в рот еду, ходила ходуном. Нет ничего худого в том, что мы ненадолго уедем. Мне очень хотелось спросить папу, когда мы вернемся, но я страшилась ответа, понимая, сколь непросто его дать.

Закончив завтракать, я сказала:

— Мам, я все приберу.

Она кивнула, и я принялась собирать грязную посуду. Мысль о том, что мне придется сунуть руки в ледяную воду, наводила на меня ужас, однако мне все же хотелось в последний раз взглянуть на Стамперс-Крик. Мне хотелось увидеть плакучие ивы, Камень желаний, излучину реки, все то, с чем я успела сродниться. Кто знает, когда я сюда снова вернусь? Я поспешила к берегу. Закончив мыть посуду, я обнаружила, что любование рекой совершенно не приносит мне удовольствия. Более того, я едва могла смотреть на то, ради чего сюда пришла. Вместо того чтобы задержаться на берегу, как изначально планировала, я поспешила прочь от того места, что некогда было мне милее всего на свете.

Внутри грузовика пахло сыростью – совсем как в нашем погребе. Сложив в кузов наш нехитрый скарб, мама села посередине, а рядом с ней устроилась Лейси. Решив, что ноги Лейси просто не выдержат моего веса, если я сяду сверху, я втиснулась рядом с сестрой, захлопнула дверь и привалилась к ней. Меня всю трясло, причем скорее от нервов, нежели от холода. В кабину залез папа и посмотрел на нас, набившихся, словно сельди в бочку. Мы все молчали, будто на службе в церкви, а изо ртов вырывались облачка пара. Папа повернул ключ в зажигании. Двигатель зашелестел, залопотал и смолк. Мама заерзала и принялась нервно поглаживать большим пальцем костяшки на другой руке. Мне подумалось, что, если папе не удастся завестись со следующей попытки, мама запросто может приказать мне открыть дверь и вылезать. Я уже рисовала в воображении, как она идет обратно к догорающему костру.